Шеф с системой. Пятый вкус - Тимофей Афаэль

— Тише, Лоренцо, — сказала Анна рядом с ним. Она откусила и замерла после первого куска — с вилкой в руке, с приоткрытым ртом, и выражением обалдевания на лице.

А Макар ходил между столами и молча проверял, все ли едят правильно, не остыло ли, не размокла ли корка. Проходя мимо одного из купцов, который ковырял рыбу вилкой, отделяя корку от мяса, Макар остановился и посмотрел на него так, что купец вздрогнул.

— Вместе, — сказал Макар. — Корку с мясом. Не разделяйте.

Купец торопливо подцепил кусок целиком и сунул в рот. Прожевал. Его глаза полезли на лоб.

— Ох ты ж… — выдохнул он.

Макар кивнул, удовлетворённый, и пошёл дальше.

Я стоял у кухонной двери и смотрел на своего волчонка. Внутри меня разливалось тепло, которое я не мог и не хотел прятать. Этот пацан проиграл мне поединок и остался учиться. Ни разу не пожаловался, ни разу не попросил похвалы. Просто работал — каждый день, от рассвета до заката, — и становился лучше. И вот теперь он ходил по залу, полному самых влиятельных людей державы, а они ели его рыбу и молчали, потому что рты были заняты.

Макар дошёл до стола Всеволода и остановился.

Я невольно подался вперёд, стоя в тени кухонного проёма. Князь был из тех хищников, которые пробуют на зуб каждого, кто оказывается на расстоянии удара — не со зла, а просто из своей звериной природы.

Всеволод сидел, вольготно откинувшись на спинку стула. Он только что отправил в рот кусок щуки и на его лице появилось искреннее удивление. В наступившей тишине громкий хруст кляра прозвучал на весь зал. Затем пошла острота, мгновенно бьющая по рецепторам, и сразу за ней — смягчающая сладость мёда.

Князь медленно прожевал, проглотил и поднял глаза на моего пацана.

В этот момент Всеволод-полководец вдруг увидел перед собой не прислугу повара, а крепкого, четырнадцатилетнего бойца с закатанными рукавами, который смотрел на князя немигающим взглядом.

— Злая рыба, — произнёс Всеволод. В его голосе не осталось ни капли яда. — Бьёт сразу и больно. Макар, говоришь?

— Макар, — ответил пацан.

— И где же ты научился так на Великого Князя смотреть, Макар? — Всеволод чуть прищурился. — Никакого уважения не проявляешь.

За ближними столами перестали дышать. Мстислав замер с кубком у губ. Начался допрос, но Макара нельзя было запугать княжеским рыком.

— В порту, Государь, — ответил пацан, глядя прямо в ледяные глаза Князя. — У меня там харчевня. Дед помер, когда мне двенадцать едва стукнуло. Пришлось самому за котлы вставать. Речников да грузчиков кормить.

Всеволод хмыкнул. Он окинул взглядом подростка, словно прикидывая его вес и силу.

— И что, портовая рвань не сожрала двенадцатилетнего хозяина?

— Пытались, — Макар едва заметно дёрнул плечом. — Там глаза опустишь — останешься и без харчевни, и без зубов. Пришлось их в ежовых рукавицах держать. Сковородкой и кипятком, если слов не понимали.

Народ начал переглядываться. Четырнадцатилетний пацан только что без хвастовства объяснил повелителю Севера, что держал в кулаке заведение в самом диком районе города.

Всеволод несколько секунд смотрел на него. Видимо представил себе мелкого пацана, который с кипятком наперевес строит пьяных портовых крыс, и в его глазах появилось скупое мужское уважение к чужой силе.

— И портовый хозяин пошёл в подмастерья к рыжему трактирщику? — Всеволод чуть наклонил голову.

— Александр знает о еде то, чего я не знал, — просто ответил Макар, а затем сделал крохотную паузу и выразительно кивнул на княжескую тарелку. — Горячее масло ошибок не прощает, Государь. Корка уже размокать начала. Ешьте.

Оболенский за спиной Князя напрягся, инстинктивно подавшись вперёд. Елизаров за соседним столом побледнел. Пацан только что скомандовал Государю.

И вдруг Всеволод расхохотался, раскатистым, искренним хохотом боевого командира, который оценил чужую наглость и право на неё.

— Твоя взяла, портовый хозяин! — выдохнул Всеволод, отмахиваясь от напрягшегося Оболенского. Он поднял кубок со сбитнем, салютуя Макару. — Отличная рыба. Ступай.

Макар коротко кивнул и, развернувшись, тяжёлым шагом пошёл к кухне.

Этот короткий диалог выбил князя из колеи светских интриг. Всеволод вдруг осознал, что находится не в кабаке среди торгашей, а в месте, где ценят силу, дисциплину и честный бой. И амосфера оказалась хищнику по душе.

Через несколько минут тарелки опустели. Даже Демидов промокнул последнюю каплю кусочком лепёшки и отправил в рот.

Пора менять ритм. После огня Макара залу нужен воздух. Что-то лёгкое, яркое, весёлое, которое смоет жар и подготовит рецепторы к следующему удару.

У меня есть для этого идеальный человек.

— Тимка, — позвал я, заглянув на кухню. — Твой выход.

Тимка не вышел из кухни — он вылетел.

С грохотом выкатил на середину зала деревянный стол на колёсах и встал за ним, широко расставив ноги, уперев кулаки в столешницу. На лице — улыбка шириной во весь зал.

— Здрасте ещё раз! — гаркнул он. — Кто по мне скучал?

Елизаров заржал первым. После мрачного Макара Тимка мгновенно и ярко ударил по залу, как солнце после грозы, не оставляя шанса на хмурость.

На его столе лежал большой кусок теста. Он был как живой. Даже чуть подрагивал и словно дышал. Тимка довёл его до идеальной кондиции.

— Сейчас покажу штуку, — Тимка обвёл зал горящими глазами, — которую на всём Севере умею только я. Кто моргнёт — пропустит.

Схватил тесто, поднял над головой и с размаху шлёпнул о столешницу. Звонкий хлёсткий удар разнёсся по залу. Несколько гостей вздрогнули.

Тимка растянул его в длинный жгут. Сложил. Крутанул. Шлёпнул — бах! Затем потянул между пальцами. Две нити. Четыре. Восемь. Шестнадцать.

Его руки летали так быстро, что гости с трудом успевали следить. Тесто пело в его пальцах — хлестало о дерево, взлетало, вытягивалось в тонкие струны и снова складывалось. Тимка работал всем телом. Его движения были похожи не на готовку, а на дикий, стремительный танец.

Зал заворожённо затих. Люди начали привставать, вытягивая шеи.

Тридцать две нити. Шестьдесят четыре.

Тимка в последний раз крутанул тесто над головой и развёл руки. Между его ладонями повисла завеса из тонких нитей. Десятки идеальных, ровных струн, сквозь которые просвечивали огоньки бумажных фонариков. Живой шёлк из муки и воды.

Зал в голос и хором ахнул.

И тут произошло то, что сломало все правила столичного приличия. Гости начали вставать со своих мест.

Первым вскочил Елизаров, за ним потянулись купцы. Демидов — человек, который, казалось, никогда не делал лишних движений — медленно поднялся из-за стола, вглядываясь в нити из-под нахмуренных бровей. Патриарх Феофан подался вперёд,