Диверсант. Том 2 - Дмитрий Лим

Время тянулось мучительно медленно, как это всегда бывает перед операцией. Я лежал на сырой гриве, привалившись к кочке, и боролся с желанием закашляться.

В горле першило… да так, что приходилось подавлять это чувство, вжимая лицо в руках на каждом приступе. Нельзя было кашлять, нельзя было шуметь… плюс ко всему, жар то появлялся, то отступал, от чего перед глазами, иногда, появлялись тёмные круги, а в ушах стоял гул, как будто я сидел под водой и слушал кого-то на краю «бассейна».

Немецкий лагерь, тем временем, жил своей жизнью. Из палаток тянулись запахи: гороховый суп, табак, кофе. От чего каждый из нас, невольно сглатывал. Все хотели есть…

Наверное, если всё пройдёт удачно, я бы добыл еды. Ну, как я? Все мы! Перестреляем этих уродов, и поживились бы.

Часовые, к слову, сменились, пока мы выжидали. Пришли свежие, в полевых плащах, с фонарями. Я наблюдал, как они обходили периметр, как светили фонарями в кусты, как переговаривались между собой.

Немецкая рутина… ну, как немецкая? Любой часовой должен так делать. Только вот не было в них никакой настороженности. Слишком уж спокойными и не суетливыми они были. Для них это была обычная ночёвка в прифронтовой полосе, мол, где неприятель далеко, болота непроходимы. Тем более, что завтра утром они пошли бы по нашим следам и закончили то, что начали.

Думая об этом, позволил себе лёгкую улыбку.

«Ага, щас, найдут они нас. Вы, уроды, даже не можете себе представить, что вас ждёт!»

Наш враг не знал, что мы уже здесь. В сотне метров от их костров, по шею в грязи, с оружием и взрывчаткой.

Вскоре, солнце окончательно село. Я поднял руку, подавая сигнал.

«Пора».

Первым двинулся Зыков. Старшина выдохнул, коротко кивнул мне, и начал выползать из канавы. Затем, прижимаясь к земле, пополз к своей точке. Следом, поползли Сидоров и Архип, так же, каждый в своё место. Я выждал ещё минуту, потом повернулся к Фролу и Чуку.

— Выходите через пять минут, — прошептал, пытаясь рассмотреть их лица, чтобы понять, слышат они меня или нет. — Как только увидите, что я снял дозорного с дерева, идёте к повозке.

Фрол кивнул, убрал заряды в сумку, перекинул её через плечо. Чук сглотнул, но промолчал.

Я выбрался из канавы и чуть было не «слёг». Моё тело запротестовало такой выходке: колени захрустели, спина начала ныть ещё больше, а ноги казались деревянными. Но я двигался, заставляя себя переставлять ступни одну за другой, мысленно матерясь.

«Только не сейчас, — думал я. — Держись. Ещё немного».

Я подобрался к кромке кустарника, отделявшего канаву от поляны. Лёг на живот, положил перед собой трофейный карабин — тот, что достался вместе с формой Вебера, — и принялся наблюдать через бинокль, выискивать дозорного на сосне. Я медленно провёл взглядом по лагерю и остановил его на самой добротной палатке — с натянутыми оттяжками, с фонарём у входа, который уже погасили, и с двумя часовыми, стоявшими чуть поодаль. Именно там, по всем признакам, жил кто-то из старших — возможно, сам лейтенант Юргенс. Эта палатка и была целью. Но прежде чем идти туда, нужно было убрать дозорного, засевшего на сосне: он видел почти весь сектор и мог поднять тревогу одним криком.

Я не сразу нашёл его. Но когда на сосне метрах в тридцати от меня, чуть правее палаток, появился сигаретный дымок, аж выдохнул. В прошлый раз, дозорный был на другой сосне…

Немец сидел на ветке спиной ко мне, привязанный ремнём к стволу, и время от времени менял положение, чтобы не затекали ноги. За его плечом была винтовка, в руке бинокль, а на поясе фонарь. Он, как и те часовые, не особо беспокоился. Это было понятно по его «курению», зевкам, и ленивым телодвижениям. Этим вот его «состоянием» нужно было воспользоваться как можно быстрее.

Я выпрямился, поправил китель и карабин за спиной. Сейчас… для всех окружающих, я должен стать другим человеком: раздражённым немецким унтером, которому всё здесь не нравится. Я шагнул из тени, замер, затем, сделал пару шагов… опять замер, подавляя кашель, и после прошёл ещё метров пятнадцать. В моменте, когда часовой на дереве начал крутить башкой, я рявкнул на немецком:

— Что ты там делаешь⁈ Слезай! Сейчас же!

Дозорный на сосне вздрогнул, обернулся, попытался рассмотреть меня. Он не ожидал окрика от своего, да ещё такого резкого. И когда он потянулся к фонарю, я начал давить дальше, нельзя было давать ему времени опомниться.

— Двигайся, болван! — я шагнул ближе, будто собирался лично стащить часового вниз, и этот напор сбил немца с толку.

Тот начал неловко сползать, цепляясь за сучья, теряя равновесие. Было слышно, как он сопел и пыхтел… было видно, как его ноги, точнее, сапоги, скользили по коре дерева. И он был…

Да боже, какой он часовой? Разгильдяй, как по мне. И как только он спрыгнул с нижней ветки, разогнулся и что-то ляпнул, начиная поворачиваться в мою сторону, я приступил к плану. Схватил немца за плечо и ударил ножом — снизу, под ребро, влево, чтобы достать сердце. Параллельно, я отпустил его и закрыл рот ладонью, чтобы он не закричал.

Лезвие вошло мягко. Немец дёрнулся, схватил меня за запястье, но было поздно. Его хватка очень быстро ослабла. Он что-то прохрипел, но на этом всё и закончилось. Я помог ему «прилечь», и, для верности, ещё раз ударил ножом в ту же область.

Когда понял, что дело сделано, вытер лезвие о его форму, спрятал нож, поправил свою форму. Теперь путь к палатке был чуть свободнее. Я посмотрел в сторону, где должен был быть Зыков. Темнота. Но я знал, что старшина уже работает.

* * *

Зыков бесшумно подбирался к первому наземному часовому сзади. Немец стоял ссутулившись, будто пытался спрятаться от ночного холода, и именно в эту секунду потерял бдительность. Зыков действовал чётко: одна рука зажимает рот, во второй был нож, который тут же попал в нужное место. Часовой осел, не успев даже дёрнуться. Через несколько секунд, враг лежал на земле, неподвижный и безвредный.

Второй часовой, стоявший чуть дальше, отвлёкся на странный шорох в стороне — Зыков ещё загодя, подбираясь, бросил в осоку комок земли, и немца потянуло на звук. Он сделал шаг в сторону, наклонился, вглядываясь в темноту, и в этот миг Зыков вышел из тени. Нож пришёлся в грудь, свободная рука Зыкова, на лице, чтобы