Диверсант. Том 2 - Дмитрий Лим

лопатку. Рыжий захрипел, ноги его стали ватными, и он начал спотыкаться, пытаясь пойти в каком-то непонятном направлении. А спустя ещё пару секунд он просто упал мордой в землю, последний раз дёрнулся и замолк.

В тот момент, когда Ваня понял, что ему всё, жопа, ибо Зыков уже был сверху и давил ему на глотку коленом, дёрнулся в последний раз и затих.

— Проверь, — кивнул я на связиста, обращаясь к Архипу. — Добей, если ещё дышит.

А вот с последним пленником было всё как-то непонятно. Я стоял, смотрел на его жалкие попытки вырваться, и про себя думал:

«Почему я сразу их не убил? Ведь, итог был очевиден. Сеня, — я закрыл глаза на миг, и, наконец, принял решение. — Это чужое время, не твоё. Сейчас самая страшная война. Нельзя жалеть, нельзя принимать решения, какие ты бы принял в своё время. Если ты хочешь выжить, отбрось часть человечности. Никто кроме тебя с этими проблемами не справится.»

— Добей, — сухо велел Зыкову. — Только быстро.

Тот словно и ждал этой команды. Мне показалось, что на его лице появилась мимолётная ухмылка, которая тут же пропала. Зыков не стал церемониться.

Продолжая давить на эту «скулящую собаку», он вытащил из-за пояса нож, и одним коротким движением перерезал предателю горло. Кровь хлынула на мох, Ваня забился в агонии, захлёбываясь собственной кровью, и через полминуты затих.

Всё было кончено. Три трупа за какие-то пятнадцать секунд и ещё один… за тридцать? Сколько вообще времени прошло⁈

Даша сидела на земле, обхватив колени руками. Она не кричала, не плакала. Просто раскачивалась взад-вперёд, глядя перед собой невидящим взглядом. Её руки были по локоть в крови Шрайбера, на виске наливался тёмно-багровый синяк от удара пистолетом.

Я подошёл к телу Шрайбера. Нагнулся, забрал из грязи ТТ. Обычный Токарев, родной, советский, оказавшийся в чужих руках. Сунул пистолет за пояс, затем, обернулся и подошёл ко второму связисту. Осмотрел его руки и мысленно матюгнулся.

Верёвки болтались на запястьях. Узлы были не перерезаны — их распустили руками, а после завязали заново. И завязали так, что держались они только на вид.

Утром, когда пленных доставали из ямы, я приказал Гене с Архипом проверить путы. Они проверили — узлы сидели. Да, пенька за ночь в яме разбухла, я и сам краем глаза это отметил, — но разбухшая верёвка тянется, а не разваливается: из мокрой петли так просто не выскользнешь. А эти выскользнули. Значит, дело было не в сырости. Кто-то распустил им руки. И завязал заново — уже после проверки, когда за пленными никто не следил.

Оставался один человек, который мог подойти к ним без спроса и без конвоя.

Я поднял обрывок пеньки, повертел в пальцах. Концы ровные, без следов ножа. Обернулся к Даше.

— Ты спускалась к ним, — сказал я. Не спрашивал. — Сегодня. Перед самым сбором.

Даша не отвела глаз. Только побледнела ещё сильнее.

— Спускалась, — тихо ответила она. — У рыжего запястья стёрты до мяса, у Вани тоже, да и у того, в очках, верёвка в кровь врезалась. К вечеру бы у всех загноилось. Я всем троим развязала, промыла, мазь наложила. И покормила — со вчерашнего дня им ни крошки не давали, а идти далеко. Я думала… по-человечески так.

— А потом завязала обратно.

— Завязала. — Она сглотнула. — Плохо, видно. Я же не умею, как вы. Затянула узел, он вроде и держался…

Я снова посмотрел на верёвку. Обычный прямой узел — тот самый, что на вид сидит крепко, а от первого же рывка ползёт. Гена с Архипом проверяли путы до неё, честь по чести. А что медсестра потом, из жалости, спустится к пленным, распустит им руки, промоет раны, накормит врагов да перетянет запястья кое-как, — этого не мог предугадать никто.

Вот она, цена милосердия. Её собственная доброта чуть не пустила ей же пулю в висок и едва не угробила всех нас.

Вслух ругать её я не стал. Она и так всё поняла — по своим рукам в чужой крови, по синяку на виске.

Такое запоминают на всю жизнь. В следующий раз свяжет так, что только ножом и распустишь.

А сейчас слова были лишними.

Но главный ущерб был не в верёвках. Я смотрел на мёртвого Шрайбера, который был мне нужен как запасной план. Теперь же, из-за его смерти рушилась большая часть моей стратегии. Того плана, если всё пошло бы по одному известному месту. То есть, запасного плана у меня не было.

Его можно было использовать дальше — как языка и как заложника. Живой немецкий офицер — разменная монета: сорвись диверсия, за него можно было выторговать жизни наших. А уцелей мы с победой — из него ещё можно было тянуть сведения: части, тылы, кто где стоит, чего ждать дальше. Умный, битый, много знающий пленный на войне дороже золота.

Теперь этот козырь лежал с дырой во лбу. И что у нас осталось? Шесть бойцов. Несколько зарядов взрывчатки. Винтовки, пистолеты, MP-40. И полная свобода действий в том смысле, что больше не нужно тащить с собой пленных и думать, как их использовать.

Теперь оставался только прямой путь! Грубая диверсия. Удар в лоб, если повезёт — в бок. Но без хитростей и многоходовок.

Ганна с колонной от стрельбы шарахнулась назад к лагерю и теперь топталась у гати: Вера прижимала к себе младенца, Янка держал узел, Петька стискивал мешок с Мурзиком. Все живые — ни одна шальная пуля не зацепила. Уже легче.

— Собираемся, — я обвёл взглядом своих. — Ганна, уводишь гражданских, как и было оговорено. Прямо сейчас. Туман ещё держится, он скроет вас.

Ганна кивнула, подхватила свой вещевой мешок.

— Даша, Вера с младенцем, Янка, — перечислил я. — Петька, берёшь Мурзика. Идёте с Ганной.

Петька шагнул вперёд. Мальчишка выпятил грудь, хотя руки, сжимавшие котомку, заметно дрожали.

— Я останусь, командир! Ты же знаешь, я умею стрелять! Я пригожусь, после… — он замолк на мгновение, посмотрел на трупы и сморозил. — После этого! Вам нужны бойцы!

— Ты пойдёшь с Дашей, — я посмотрел на него так, чтобы отбить всякую охоту спорить. — Твоя задача — донести Мурзика. И помогать слабым. Если Вера споткнётся — нести. Если Янка отстанет — тащить. Дорога через топь, мать твою, это не прогулка. Твоим нужна помощь сейчас, и потому. Шагом марш!

Петька открыл рот, чтобы возразить, но, я не менял выражения лица. Он всё и сам прекрасно понял. Пацан поник, опустил голову и шмыгнул носом. Мурзик, высунул голову из мешка в его руках, мяукнул.