Восточный фронтир Империи - Иван Валерьевич Оченков

— Смотрите-ка! — усмехнулся пошедший с нами в качестве лоцмана Бошняк. — Наш блокгауз еще стоит. Только вот флаги на нем теперь японские.

Обернувшись, я ожидал увидеть белое полотнище с восходящим солнцем посредине, но на самом деле над бывшим российским постом был поднят непонятный синий стяг на Г-образном древке, с эмблемой в виде перечеркнутого тремя вертикальными полосами круга.

— У японцев покуда нет общегосударственного флага, — пояснил мне присутствовавший рядом драгоман первого русского посольства в Японии Иосиф Антонович Гошкевич.

Человек непростой судьбы, происходивший из духовного звания уроженец Минска, добившийся трудом и прилежанием больше, чем многие родовитые дворяне с помощью связей. Начинал он с участия в двенадцатой духовной миссии в Поднебесной, в том числе и как естествоиспытатель, собравший, к слову сказать, весьма солидную коллекцию насекомых и бабочек, пополнившую запасы нашей Академии наук, и как специалист по восточным языкам.

В дальнейшем он принял горячее участие в работе дипломатической миссии князя Путятина, за что был отмечен нашим МИДом и назначен чиновником для особых поручений Азиатского департамента. Возвращаясь в Россию, угодил англичанам в плен, провел который, составляя первый Русско-Японский словарь и разговорник. Помогал ему в этом, к слову сказать, японец по имени Татибана (Масуда) Косай, спасенный русскими моряками от смертной казни у себя на родине. [1] А сейчас Гошкевич направлялся вместе с нами к будущему месту службы в Хакодате, ставшему по Канагавскому договору между САСШ и Японией одним из двух открытых портов.

— Стало быть, это стяг Токугава? — заинтересовался я, пытаясь рассмотреть изображение.

— Нет, что вы, ваше высочество. У клана Токугава флаг черный с золотом, в центре коего вписаны три стилизованных листа мальвы. А это флажок какого-то местного феодала, скорее всего Сэндай. Я, признаться, не слишком хорошо знаю их геральдику, чтобы говорить совершенно уверенно.

— Ничего страшного. Скоро мы все узнаем.

Надо сказать, наше появление вызвало среди японцев всплеск активности. Увидев корабли, они сначала начали суетиться, разгружать стоящее у берега судно, потом переоделись в доспехи и даже, кажется, зарядили единственную имевшуюся у них пушку.

— Кажется, эти господа готовятся к обороне? — хмыкнул я.

— Японцы вообще народ очень воинственный и подозрительный, — пояснил Гошкевич, как будто извиняясь за поведение самураев.

— Константин Николаевич, не послать ли к ним парламентеров? — осведомился Юшков.

— Зачем же парламентеров, если это наша территория? Признаться, я с большим удовольствием лично познакомлюсь с представителями этой древней цивилизации. Иосиф Антонович, собирайся. Нам в любом случае понадобится переводчик.

— Как угодно-с, — охотно согласился Гошкевич, с которым мы имели неоднократные беседы о нравах и обычаях страны Восходящего солнца.

— Отец, я с тобой! — тут же подал голос Николка.

— Хорошо, — неожиданно для самого себя кивнул я, отметив про себя, что лица некоторых офицеров скривились в ожидании неизбежных неприятностей.

Впрочем, кое-какие меры безопасности мы все-таки приняли. Во-первых, сняли чехлы со стоящих на верхней палубе пушек и митральез, заодно зарядив их. Во-вторых, вместе с нами в шлюпки сели два десятка вооруженных морских пехотинцев во главе с поручиком Воробьевым и воспитатель Николки капитан-лейтенант Зеленой. Ну и сам я, разумеется, не был безоружным. Собственно говоря, револьвера или ружья не имел при себе разве что наш драгоман Гошкевич.

Японцы при виде нашей делегации еще более возбудились и даже, кажется, собирались открыть стрельбу, но потом немного успокоились и выслали вперед какого-то старика в потрепанной одежде, которого им очевидно было не жалко. За ним шел перепуганный мальчишка с уже знакомым знаменем, одежду которого составляло лишь кимоно и повязка на голове.

— Только посмотрите, господа, — ухмыльнулся я, — каких сановных людей отправили нам на встречу!

Стоило расстоянию между нами сократиться до нескольких сажен, почтенный парламентарий разразился отрывистой речью, суть которой была понятна и без перевода.

— Почтенного самурая зовут Тамура Цунэтомо, и он спрашивает… — замялся Гошкевич.

— Какого черта мы приперлись? — любезно помог ему я. — Можете сказать, что я чрезвычайно важный господин и хочу засвидетельствовать свое почтение его дайме. Но если мне не предоставят такой возможности, — добавил я из-за Николки шепотом, — мне придется приказать разнести эту халабуду из пушек, а потом гнусно надругаться над их трупами.

— Такими словами? — растерялся явно не ожидавший подобного бывший драгоман.

— Главное, чтобы смысл не был потерян.

Не знаю, что именно перевел старому самураю Гошкевич, но судя по переставшим быть узкими глазам то, что перед ним брат русского императора, тот все-таки уяснил. Вероятно поэтому последовала целая серия поклонов, после которой комитет по встрече резко ретировался, и мы снова остались одни.

— Признаться, я был лучшего мнения о японском гостеприимстве. Где чайная церемония и прекрасные гейши?

Увы. Прекрасных гейш мы так и не увидели, но японцы, кажется, сделали кое-какие выводы и ворота нам все-таки открыли. После чего подчинённые Воробьева быстро рассыпались по территории форта, взяв под контроль основные точки. Затем глава оказавшихся здесь японцев, судя по всему бывший мелким вассалом Сэндай выступил перед нами с речью, в которой, несмотря на все старания Гошкевича, не выразил никакой конкретики. При этом сорокалетний самурай ухитрялся постоянно улыбаться совершенно лишенным любезности лицом.

Мне, впрочем, не было до него никакого дела, ибо я уже увидел все, что мне было нужно. Посреди японской крепости сидел закованный в кандалы айн, с совершенно индифферентным лицом, рядом с которым на корточках сидела девчушка, лицо и тело которой «украшали» многочисленные синяки.

— Что это значит? — прямо спросил я.

Явно помрачневший Гошкевич обменялся с японцем парой гортанных фраз, после чего начал перевод.

— Почтенный господин Тамура говорит, что этот гнусный негодяй не заслуживает внимания столь высокопоставленного господина, как ваше высочество. Это просто местный разбойник и бунтовщик, который скоро лишится головы.

— А рядом?

— Полагаю, его дочь.

— И она тоже лишится головы, как по всей видимости уже успела лишиться чести…

— Видите ли, ваше высочество…

— Лучше спроси, по какому праву он лишил свободы российских подданных и теперь собирается их убить?

— Но…

— Переводи, черт бы тебя взял!

Делать было нечего, и Гошкевич заговорил. С каждым сказанным им словом и без того хмурые лица самураев становились еще более мрачными, после чего руки их сами собой потянулись к эфесам мечей. И лишь вид направленных на них