Восточный фронтир Империи - Иван Валерьевич Оченков

Брылкина прощения, — по-японски витиевато строил свою речь самурай, — но чем вызвана ваша враждебность? Насколько я знаю, между нашими странами теперь нет военных действий.

— Увы, господин Кэйсукэ. Ваши соотечественники имели дерзость напасть на брата русского императора и тем самым навлекли на себя и на вашу Родину его гнев.

— Какая невероятная глупость! — лицо японца осталось бесстрастным. — Надеюсь, сиятельный принц не пострадал?

— К счастью, нет.

— Передайте ему мое глубочайшее почтение.

— Непременно. Однако, прежде мне нужно получить ваш ответ.

— Согласно действующим на данный момент договорам, мы имеем право находиться здесь и вести торговлю с местными племенами. Однако я понимаю гнев вашего принца и разделяю его негодование. Все что я могу, это просить вас проявить милосердие и не карать моих людей за проступки других. Позволено ли нам будет покинуть Итуруп?

— Данные мне инструкции совершенно не препятствуют этому. Вы со своими людьми вольны не только уехать, но можете также забрать личные вещи.

— Каким временем я могу располагать?

— У вас два часа!

— Помилуйте, но это решительно невозможно! Если бы дело касалось меня одного, я бы сел в лодку прямо сейчас и взялся за весло. Но под моим началом находятся люди, многих из которых теперь нет в лагере. Мне нужно время, чтобы их оповестить. Кроме того, далеко не все имущество принадлежит мне. Весьма значительная часть является собственностью моего почтенного дайме, и я не могу оставить его, чтобы не получить обвинения в небрежении своими обязанностями, после которых все, что мне останется, это совершить сэппуку!

— Что простите? — удивился Брылкин.

— Покончить с собой, –любезно оскалился господин Кэйсукэ. — Я понимаю, для вас европейцев это звучит дико, но таковы уж обычаи моей страны.

— Не думайте, что подобный исход доставит мне удовольствие, — пожал плечами капитан-лейтенант, — но данные мне инструкции требуют, чтобы вы уложились в один час. И как вы можете видеть, я и без того пошел на уступку.

— И я очень благодарен вам, но сборы дело небыстрое, поэтому продолжаю почтительно настаивать на отсрочке.

— Ну хорошо, — сдался командир «Бульдога». — У вас время до вечера.

— Ваше великодушие не знает границ, однако, боюсь, что и этого недостаточно. К тому же ночами в этих водах часто случаются сильные туманы, отчего вышедшие в море в подобный час рискуют никогда более не увидеть родных берегов. Наши сампаны далеко не так хороши, как ваши черные корабли. Поэтому позвольте задержаться нам до утра.

Первым побуждением Брылкина было решительно отказать. Но японец вел себя с таким достоинством, что поневоле возбудил сочувствие. К тому же доводы его были не лишены оснований, а его высочество прямо говорил о недопустимости излишней жестокости…

— Хорошо, — решил проявить он благородство. — Можете переночевать на берегу, но утром с первыми лучами солнца вам надлежит отправиться в путь!

— О большем я вас и не прошу, — изобразил почтительный поклон собеседник, после чего, продолжая улыбаться, направился к трапу.

— Что скажете? — поинтересовался, проводив его, Брылкин у старшего офицера лейтенанта Михаила Бирюлева.

— Испугался самурай, — легкомысленно хмыкнул тот.

— Не скажите, не похоже, чтобы он труса праздновал.

— Может и так, но против нас ему со своим голоногим воинством не выстоять. С мечом против пушки много не навоюешь. Да и мечи у них, прямо скажем, дрянь. Во всяком случае те, что привез Сарычев. Руками можно сломать-с.

— Все же распорядитесь выставить усиленный караул. Мало ли, какая блажь может прийти в головы подданных Микадо.

— Может в таком случае лучше было бы отойти мористее?

— Чтобы дать им разбежаться и утром не обнаружить на месте? Благодарю покорно!

К вечеру выяснилось, что японец не обманул. Откуда-то спустился туман, да такой плотный, что находясь на шкафуте было решительно невозможно разглядеть, что творится на носу шлюпа.

— Черт меня дернул согласиться на эту отсрочку! — вздохнул капитан-лейтенант, напряженно всматриваясь в окружающую их пелену. — До чего ж неспокойно на душе…

— Не извольте беспокоиться, ваше высокоблагородие, — почтительно заметил оказавшийся рядом боцман Семихватов. — Даже если японцы затеют какую-нибудь подлость, уж мы их встретим!

— Твоя правда, Михалыч, — кивнул командир. — И не с таким справлялись…

Говоря так, он нисколько не кривил душой против истины. В последнюю войну тогда еще мичман, а затем уже и лейтенант Брылкин вместе со своим командиром Павлом Истоминым принял участие во многих сражениях, о чем красноречиво свидетельствовали орден святого Георгия IV степени, «Владимир» с мечами и золотая сабля «За храбрость». В ставшей легендарной ночной битве у Красной Горки, а затем и в долгом, а главное счастливом на призы и победы крейсерстве по Атлантике он всякий раз показывал себя молодцом и к 25 годам смог дослужиться до капитан-лейтенанта, получив под свое начало отличный корабль. Везде ими командовал генерал-адмирал, и везде его оружие было счастливо…

— Зарядить орудия, — приказал он напоследок, после чего лично проследив за выполнением приказания, отправился к себе в каюту.

Отослав прочь вздумавшего было помочь раздеться вестового, он положил на стол рядом с собой револьвер и как был, прилег на походную кровать. Поначалу спать не хотелось совершенно, но затем усталость взяла свое и Брылкин забылся в беспокойном забытьи. Прошло не меньше четырех часов, когда он почуял что-то неладное и рывком привстал, как будто и вовсе не ложился. На первый взгляд, все было в полном порядке. Вокруг царила полная тишина, нарушаемая лишь ленивым плеском волн.

Взяв в руки револьвер, он осторожно вышел из каюты и тихонько поднялся на верхнюю палубу.

— Кто таков… — начал было стоявший в карауле матрос со штуцером с примкнутым штыком в руках, но узнав командира, сконфузился. — Виноват, ваше высокобродие!

— Ничего, Минкин, — отмахнулся, узнав его, офицер, обрадовавшись, что вахта бдит. — Все ли в порядке?

— Так точно!

— Не спится, Владимир Николаевич? — вышел из тумана старший офицер. — Мне признаться тоже… Вот вышел проверить…

— Вашь высокоблагородь, — вдруг как-то сдавленно прошептал вернувшийся на пост Минкин.

— Чего тебе?

— Гребут! — еще тише ответил тот, показывая пальцем за борт. — Тама!

— Что за вздор? — поморщился старпом, но потом прислушался и с удивлением согласился. — А ведь и в самом деле плеск весел.

Не прошло и минуты, как