Восточный фронтир Империи - Иван Валерьевич Оченков

— Спроси, возможно, у кого-то есть просьбы или жалобы? — велел я Гошкевичу.

— Когда вы уйдете? — вдруг на пусть не совсем чистом, но вполне понятном русском языке спросил один из старейшин.

— Что? — растерялся Шестаков.

— Я спрашиваю, когда вы уйдете?

— Мы не уйдем!

— Однако вы всегда уходите, — покачал головой старик. — А мы остаемся одни против южан.

— Как тебя зовут? — громко спросил я.

— Что тебе до моего имени, чужеземец? — скорбно вздохнул тот. — Родители звали «Бикки», что означает лягушка. Потом, когда их убили южане, мне дали взрослое имя — «Экасиба» — «Тот, кто может делать дела». А лет десять назад бородатый человек в черной одежде с крестом на груди завел меня в воду и назвал Никифором. Но когда русские покинули остров, японцы стали звать меня «Сэтаси». Ты знаешь, что такое «сэтаси»?

— Нет.

— А вот японцы, похоже, знают. Потому что это собачье дерьмо!

— Послушай меня, старик. Меня зовут Константин и я — брат русского царя. Даю тебе слово, что пока я жив, японцы не будут хозяйничать на этой земле. Мы не уйдем и будем защищать ее как свою собственную!

— Вам тоже нужна эта земля… а чем вы лучше японцев?

— Хотя бы тем, что будем честно платить за ваш труд и защищать от насилия. А еще мы дадим каждому из вас, кто пожелает, возможность сражаться с оружием в руках вместе с нами. Больше вас не будут безнаказанно грабить, унижать, а ваших женщин насиловать. Это мое слово.

— Что ж, если так, то хорошо.

[1] Матмай — так называли русские Эдзо (Хоккайдо) в 18 и первой половине 19 веков.

Глава 17

Карьера, в том числе и военная, не всегда зависит от честной и беспорочной службы. Иной, бывает, добросовестно тянет лямку, ни от какого дела не отказывается, труса под вражескими пулями не празднует, а чины, что называется, нейдут! Другие же, смотришь, ничего путного не сделали, просто понравились начальству или угодили в посланную на высочайшее имя победную реляцию, отчего грудь в крестах и звездах, а со временем еще и орлы на эполетах. Но что еще хуже, когда прежде все хорошо, но потом в важный момент замешкался и вся карьера коту под хвост. Что причиной и виной всему? Судьба? Случай?

Так рассуждал, стоя на шкафуте своего корабля, молодой, двадцатипятилетний капитан-лейтенант Владимир Николаевич Брылкин, кляня себя за короткую заминку при получении приказа от его императорского высочества. Великий князь, очевидно, решил, что командир «Бульдога» опасается разделить судьбу небезызвестных Хвостова с Давыдовым и не верит в его покровительство. Между тем Константин Николаевич еще ни разу не давал повода усомниться в своем покровительстве морякам, всякий раз вставая на их сторону во время возникновения дипломатических и иных недоразумений. В петербургском обществе поговаривали даже, что ему самый последний матрос дороже любого генерала, не говоря уж о статском!

Вот и сейчас он не задумываясь велел написать приказ и скрепил его августейшей подписью и личной печатью. В случае любого разбирательства этот документ надежно убережет Брылкина от неприятностей, но… получается, что он усомнился в своем генерал-адмирале? Неудивительно, что присутствовавший при разговоре Шестаков наградил командира «Бульдога» выразительным взглядом и только что пальцем не покрутил у виска, дескать, дурак ты, Володенька свет Николаевич! И ведь прав. Константин Николаевич этой минутной слабости не забудет, а если и забудет, найдется кому напомнить!

Между тем деловито шлепавший плицами «Бульдог» осторожно пробирался в водах оказавшегося весьма сложным в плане навигации пролива Лаперуза. Обилие подводных скал и мелей, сильное течение, а также частые туманы сильно затрудняли плавание, но тем не менее бывший британский шлюп сумел выйти в Охотское море и уже через пару дней оказался у Итурупа.

Судя по имевшимся картам, на острове имелось два постоянных и несколько временных поселений японцев, самое близкое из которых располагалось в заливе Доброго Начала и по-японски именовалось «Найбо». При виде русского военного корабля японцы всполошились и попытались укрепиться в своем форте, если, конечно, так можно было назвать рыбацкую деревушку, окруженную покосившимся частоколом. Военного гарнизона там, разумеется, не было. Однако сами самураи схватились за оружие и всем своим видом давали понять, что настроены сопротивляться до последней крайности.

Попытка послать парламентера не увенчалась успехом, поскольку подданные Микадо не пожелали вступать в переговоры и открыли огонь.

— На нет и суда нет, — хмыкнул Брылкин. — Огонь!

Давно заряженные бомбические пушки не заставили себя ждать, и на вообразившую себя замком деревушку обрушился огненный смерч. Первый же залп разворотил окружавший ее тын, проделав довольно широкий пролом, а также поджег самое большое здание, оказавшееся синтоистским храмом. Еще два превратили Найбо в руины, похоронив под их обломками большую часть защитников. После чего высадившиеся на берег матросы абордажной команды во главе с мичманом Сарычевым взяли в плен оставшихся в живых оглушенных и деморализованных самураев.

Собрав немногочисленные трофеи и не забыв прорубить днища вытащенных на берег сампанов, русские продолжили поход и уже к вечеру вошли в Курильский залив, на берегу которого в устье реки Курилка располагалась деревня Санэ. В отличие от Найбо там были не только храм и несколько сараев, но даже несколько больших жилых домов, один из которых можно было с натяжкой назвать административным. Во всяком случае, там проживал доверенное лицо главы клана Сэндай (также известное как Датэ), оказавшийся человеком разумным.

Возможно до него донеслись звуки выстрелов, уничтоживших Найбо, а быть может он уже имел случай познакомиться с оружием «длинноносых варваров», но почтенный Кэйсукэ-сама не стал лезть в бутылку и демонстрировать воинский пыл. Напротив, он принял русских парламентеров со всем возможным радушием, и узнав, что от него требуют немедленно убраться с острова, изъявил желание лично отправиться на «Бульдог», чтобы выяснить причину подобной немилости.

В отличие от прочих японцев, встреченных русскими на Курилах, выглядевших откровенными оборванцами с замашками бандитов, господин Кэйсукэ Сюсаку был одет вполне прилично и вел себя соответственно. Прибыв на русский корабль, он почтительно поприветствовал его командира, осведомился о здоровье русского императора, показав тем самым, что знаком с обычаями европейцев. Более того, он недурно владел французским, что позволило обойтись без переводчика.

— Почтительно прошу у почтенного господина