Время живое и мертвое - Роман Голотвин

– Тише, золотко, ты мне шею свернешь, – забормотал старик.

– Долго ехал, пап, – сын обнял Часовщика и потащил внутрь. Дверь захлопнулась, щелкнул замок. Секундой позже тонкая ячеистая светящаяся сеть вспыхнула и погасла на стене и двери. В окне между этажами валил густыми хлопьями новогодний снегопад.

Дашке снился Гарри Поттер. Вернее как: не сам Гарри Поттер и даже не Дэниэл Рэдклифф, а будто бы она в том самом поезде едет, где дементоры в окна заглядывают, и узоры-узоры-узоры такие стекло сразу покрывают, морозные, переливчатые, растекаются красивыми завитками. Хочется тронуть пальцами, и страшно же, потому что вдруг приманишь того, кто стекло замораживает, а из-за кого оно замерзает, известно, но не видно. И хорошо, что не видно. Она и так понимает, что это они, но бежать некуда, поезд же. Она выбегает в коридор, а там народу не протолкнуться, и все идут куда-то. И будто Мишка рядом, но не видно его. Словно он следом бежит, она чувствует, и поэтому локтями-локтями работает, пробиваясь к концу вагона – или к началу? И то ли вагон такой длинный, то ли вагонов много, и в купе везде люди, и что-то делают, а она все бежит, бежит. И это раздирающее легкие душное чувство, что надо быстрее, надо вырваться. И нет уже ничего ни от Хогвартс-экспресса, ни от волшебников в мантиях – душная толпа прижимает ее к стеклу, и, пережидая, когда толчея схлынет, она смотрит в окно, а там в тумане плывет лес, страшный, – только бы не оказаться там, не смотреть, как поезд, светя теплыми окнами, проносится мимо, нет, лучше здесь, внутри. Душно, но не так страшно. И как так получается, что в купе морозные узоры по окнам, а тут нет никакой зимы, осень скорее за окном. И она идет дальше, протискивается мимо горячего титана с краником, мимо купе проводника, дальше, дальше в тамбур. А в тамбуре ветер, да и не тамбур это, а тормозная площадка, как на старых вагонах, а дальше пустота, автосцепка и черно вокруг, и из черноты прорастает, догоняет вагон черная фигура в медленно текущих в порывах ветра лохмотьях. И вот этот диссонанс завораживал больше всего. Ветер хлестал по глазам, колеса грохотали на стыках, запах дыма, угля, сырого влажного воздуха метался, забивая ноздри, а фигура текла замедленно, словно в своем параллельном мире. Приближалась. И страх приближался. Потому что страшно всегда там, где непонятно. А этот странный в капюшоне был непонятнее всего. Дашка заворочалась, нахмурилась, сон сорвался, как выдох, и его унесло ветром.

Мишка смотрел на нее спящую, и в этот момент она была очень родной, такой своей-своей, особенно это ухо, чуть прикрытое прядью из-под шапки. В интернете обычно писали что-то дурацкое вроде «непослушной пряди» или даже называли волосы копной или локонами, ниспадавшими куда-то там. По этим словам Мишка безошибочно определял тексты, которые дальше читать не стоило. Потому что волосы у Дашки были… ну обычные. И в то же время рассказать про них обычными словами не было никакой возможности. Что про них такого можно сказать? Или написать? И как вообще можно написать про Дашкин нос, например? Он был нахальный, да, но вот не сейчас. Ресницы чуть подрагивали – ей снилось, наверное, что-то, – и нос был очень трогательный. Не в том смысле, что его хотелось потрогать, хотя и это тоже, а просто спящая Дашка не вызывала в нем робости. Он это понял сейчас, потому что до этого видеть ее спящей не приходилось.

Народу в вагоне было немного, и сначала она дремала, прислонившись к окну, а потом пересела и, бесцеремонно подвинув Мишку, улеглась, согнув колени и положив голову ему на правую ногу. Строго говоря, она просто привалилась к ноге, подложив под голову капюшон, но Мишке нравилось думать, что она спит, положив голову ему на колени. И сверху виден был ее тонкий профиль, ухо с прядью, ресницы, совсем не длинные и ненакрашенные.

Электричка прогрохотала по мосту, мелькнули и исчезли решетчатые пролеты с огнями. Стало будто холоднее. Плечо в куртке, прислоненное к окну, замерзло. Шевелиться не хотелось, Дашка крепко спала – и отлично, ей и так пришлось несладко. Мишка смотрел в окно. За стеклом несся снег, озаряемый светом из окон, а дальше теснилась темнота и мелькали шальные вспышки – то ли фонари, то ли звезды, то ли в усталых глазах уже мерцало желание лечь и уснуть.

Глава 19

Нелюди и люди, преимущественно странные

Все было опять странно и непривычно, и к этому состоянию нужно было присмотреться, понять его. Глаза болели, потому что начали видеть текстуры. Ну это Мишка так называл. Что это было на самом деле – непонятно. Краем взгляда он сначала видел искры, потом внезапно там, где искрило, вспухал странный кристаллообразный нарост. Смотреть на него напрямую не получалось, только вот так, выхватывая его сбоку, почти угадывая. Из-за этого сначала появлялась резь, потом глаз начинал слезиться, и в короткие моменты Мишка чувствовал его очень сильно, ощущал, как глазное яблоко ворочается в глазнице. Мерзкое было ощущение. Хорошо, что недолгое. «А может, и текстуры, – подумал он. – Мертвое время должно же как-то выглядеть? Почему не так?» Мысль была не очень страшная, и то, что он запросто это видит, тоже не пугало. Наверное, примерно так же должен был ощущать себя Питер Паркер, укушенный радиоактивным пауком. Что-то происходило внутри, но на фоне чужой внешности это была ерунда.

Кто-то двинул по ноге. Он вздрогнул от прикосновения. Какой-то мужик – наверное, он зашел на предыдущей станции, – плюхнулся на сиденье напротив, споткнувшись о Мишкину ногу. Зыркнул исподлобья и тут же жадным взглядом посмотрел на спящую Дашку. Стало неприятно. Мужик был грязноватый, в пальто не по росту, небритый, и принес с собой запах лука и чего-то прогорклого. Долго копался в большом брезентовом рюкзаке, и была на этом, как и на самом мужике, какая-то едва уловимая печать обреченности, конечности мира. И вещи, и человек были усталые. Мишку это удивило: он никогда не думал так о вещах и людях, а тут прямо на ходу сформулировал. Обреченность эта, как ржавчина, пряталась в складках, потрескавшихся ремешках, оторванных пуговицах, седой неровной щетине и морщинах возле глаз. Мужик выудил из рюкзака кусок то ли пирога, то ли лепешки, и стал рассеянно жевать, роняя крошки на пальто. Движения его были слегка механическими, словно ему было все равно, что есть, куда ехать. На Мишку он не смотрел. Да