Время живое и мертвое - Роман Голотвин

Тут она почувствовала, что его рука не просто прикасается снизу, а накрыла ее ладонь и крепко держит. И никакого наушника не было у него в ухе. И даже смотрел он сейчас не на нее, зараза, хотя за руку держал. Смотрел он на часы. Держал их на ладони, как жука, циферблатом книзу, и ремешок торчал вверх рожками. Она заглянула через плечо. На ремешке было нацарапано что-то, но Щербинин сжал руку и отвернулся. И по тому, как он еще крепче сжал ее ладонь, она поняла, что он… плачет? Впрочем, она не была в этом уверена. Стало неловко. И жарко стало так, что она стянула шапку и прислонилась виском к поручню. Ладно.

В приемный покой тринадцатой городской их вышел встречать заведующий отделением. Так было написано у него на бейджике, и Щербинин восхищенно толкнул ее локтем в бок, когда они шли по коридору, шурша бахилами.

– Кем у тебя тетка работает? – шепнул он.

– Отстань, – буркнула Даша. Ей было неприятно, что пришлось просить ту, про кого она только что нехорошо вспоминала. И пока надевали халаты и бахилы, она отмалчивалась, словно стараясь совершать поменьше действий, за которые надо будет потом благодарить.

– Пять минут, – сказал врач, и они остались вместе с заведующим отделением в коридоре. На самом деле их Даша совсем не запомнила. Это тоже застряло занозой: люди, которые спасали жизни, остались в голове только масками, шапочками и голубой униформой. Не так должно быть. Мишкиного деда она тоже не помнила, потому что не видела ни разу, а здесь, в палате реанимации, он был просто старым седым человеком.

– Дедуль, – позвал Щербинин, – Саша…

Пискнуло на пульте у кровати. Старик, не открывая глаз, пошевелился.

– Михель, ты?

– Я, дед.

– Хорошо, – старик задышал глубоко, и снова пискнуло, и замигали огоньки. – С часами надо что-то…

– Я знаю, – прошептал Мишка.

– Не перебивай. Они хотят, чтобы ты отступился, иначе меня прикончат. Ты сюда не приходи больше. Найди Часовщика, разберись с ними. Они боятся тебя, ты и без часов их пугаешь, понял? Узнай почему. Надо в Истру… там… мельница…

Он замолчал и минуту просто дышал, тяжело приподнималась простыня при каждом вдохе.

– Что-то… они сделали со мной, – выговорил он наконец, – проткнули чем-то. Время мое уходит… сказали…

Старик замолчал. Пикал не переставая пульт, гудели приборы, роняла слезы капельница на стойке.

Щербинин стоял рядом с кроватью и держал дела за руку.

– Саша, – тихо позвал он, но старик не шевелился, только дышал с хрипом, чуть отвернувшись к стене.

Зашел врач.

– Скажите, что с ним? Чем его проткнули?

– Проткнули? – поднял брови реаниматолог. – Никаких ранений не было, когда его привезли. Сердце у него странно бьется. Все медленнее и медленнее. Я не понимаю, в чем дело, мы уже испробовали все средства. Стимулируем, а ритм опять падает. Он то в сознании, то нет. Лучше звоните – не надо вам пока приезжать.

Он полез в нагрудный карман, долго пытался достать оттуда визитку, наконец плюнул и махнул рукой:

– Будете выходить – на столе возьмите, там телефон. И звоните, будем сообщать о его состоянии.

Щербинин кивнул и вышел, стягивая халат. Даша поплелась следом. Визитку он, конечно, забыл взять, и она сунула одну в карман. Заведующий отделением интенсивной терапии проводил их на выход.

На улице мело. Когда подъезжали к больнице, уже начинался легкий ветер. Снежинки, еще полчаса назад отвесно падавшие с неба, сносило в сторону, и они кружились, летели вверх и снова вниз. Танцевали в воздухе, и от этого танца словно легче становилось внутри, в груди, на душе. В общем, легче, словно вместе с ними и проблемы, готовые рухнуть на голову, казались легкими и решаемыми. Не такими неподъемными, как недавно. А сейчас снег шел гуще, и его сносило и закручивало ветром вокруг фонарей, сияющих ледяным светом. Скорая помощь возле крыльца стояла уже облепленная снегом. Дворники взлетали, слизывая с лобового снежные лохмотья, на секунду по стеклу разметывались черные полотенца и снова пропадали под снегом. Сумерки наваливались на город вместе с метелью.

– Что теперь, Миш? – спросила Даша.

Они стояли у входной двери и смотрели на улицу. Здесь, в предбаннике, между двумя рядами дверей гудел похожий на железную бочку калорифер[27], и волны жаркого воздуха обдували лицо. Слова почти тонули в этом гуле, и Щербинин стоял близко, плечом прикасаясь к плечу.

– Надо ехать, – сказал наконец он. Сказал нехотя, а ведь явно решил это еще когда спускался по лестнице. Нехотя вышло потому, что он, верно, предвидел возражения, отговорки, какие-то аргументы, которых ждал от нее. Даше ужасно не хотелось никуда ехать сейчас. Хотелось взять его за руку и идти, не торопясь, на автобус, и брести домой пешком, и говорить что-то смешное, необязательное. Не выпендриваться, стараясь себя показать как-то иначе, – просто идти. И придумать, что сказать маме и папе, и может даже, исчерпав убедительные причины, сорваться в Подмосковье на бабушкину дачу. Щербинина там придется оставить, дать ему денег и возвращаться, но перед этим будут несколько чудесных часов вместе, ведь после таких нервных приключений нужно отдохнуть, разве нет? И мама, конечно, не поверит. «Что за тип? – спросит она. – Ты его знаешь вообще?» А она его… Да она сама не знала; два часа назад это был левый парень, который топтался во дворе и рассказывал невообразимые вещи. И вел себя странно. И почему я верю? Верю, но ехать не хочу, не хочу, не хочу… Все эти мысли проскользнули так быстро, что Даша едва успела их заметить. Нет, отправляться куда-то в страшное и нелепое нечто ей не хотелось. Но она знала, что он поедет туда и один, без нее, и будет добираться в свою Истру до ночи, а если и тогда не доберется, то пойдет пешком, не дожидаясь утра.

– Раз надо, поехали, – сказала она быстро, чтобы не передумать.

Щербинин удивленно взглянул на нее. Похоже, и правда был уверен, что она начнет уговаривать его подождать до завтра.

– Время уходит, – сказал он и голос у него дрогнул. – Сердце у него бьется все медленнее. Уходит время. Утекает, понимаешь? Надо зарядить часы и помочь ему.

– Как?

– Я не знаю, – Щербинин уже немного злился. – Надо зарядить часы и привезти сюда. Они как-то навредили ему этим своим… Мертвым…

Он замялся. Стоял, кусая губы. Решался сказать правду? Колебался – поверит или нет?

– Это совсем нелепая история, – сказал наконец и опять потер