Время живое и мертвое - Роман Голотвин

затылок и глаза ладонью. – Я даже не знаю, как ее тебе рассказывать. Это еще хуже, чем когда мне внешность поменяли, понимаешь? Я чувствую, что часы должны помочь, надо их зарядить и привезти сюда. Если успеем – мы спасем его. Надо быстро.

– Да что за часы такие? – взмолилась Даша.

Он стоял и молчал, и в гудении тепловой пушки это было нехорошее молчание. Глаза остекленели, глядя сквозь снег, словно решение – рассказать или нет – принималось где-то там, в темноте, а он только ждал этого решения. Берег ее от правды, до конца не хотел погружать во все это…

– Есть время мертвое и живое. Часы – это и прибор, и артефакт, и оружие. Мертвым временем они его ранили. Теперь без живого не обойтись.

Как нелепо это все звучало. За километр тянуло от этих слов непроходимым бредом, артхаусом чертовым, и не хотелось, не хотелось, не хотелось впихивать это все в голову. Даже думать об этом не хотелось.

– Поехали, – сказала Даша, выравнивая дыхание, чтобы не заорать и не устроить истерику прямо здесь, – по дороге будешь рассказывать.

Мишка… Он был все-таки настоящий. Пока бежали до метро, говорить было неудобно, хотя он пытался. Снегопад рухнул на город в одночасье, и ветер рвал слова и уносил с собой с таким усердием, словно собирал коллекцию украденных слов. Мишка выдохся и замолчал, сморщившись и безнадежно махнув рукой, мол, расскажу потом. И это опять был очень-очень щербининский жест, знакомый Даше настолько, что она испугалась. Что же она, выходит, следила за ним раньше? Приглядывалась? Откуда она помнит все его гримасы, как он смеется, как кривляется, как башку свою дурацкую чешет? Он даже не нравился ей особо никогда – обычный парень. Ну, сидели вместе, болтали иногда. И еще она заметила, что говорит это себе уже в третий раз.

И Даша посмотрела ему на правое ухо. За ухом у Мишки Щербинина была маленькая родинка, а сидела Даша справа от него и всегда, переписывая у него что-то или заглядывая в тетрадь, она видела ее, эту родинку. И думала всякий раз, как несправедлива природа, как классно бы смотрелась такая маленькая родинка у нее самой над верхней губой. А тут за ухом, да еще у мальчишки. Иногда было смешное желание взять ее прямо пальцами из-за Мишкиного уха и пересадить себе.

Нет, не было родинки у этого парня за ухом. А жаль.

Глава 17

Не видишь?

В метро она купила ему карту на две поездки, как и просил. Снова заметила, как он смущается, когда она платит. Смешной. Внизу, на эскалаторе, он повернулся и посмотрел на нее снизу-вверх (ехал на ступеньку ниже). Хотел сказать что-то, но передумал. Просто смотрел. И она смотрела. И не было это ни неловко, ни слишком откровенно.

– В метро они не могут отследить нас, – сказал Мишка, когда они вышли на платформу и сквозняк из тоннеля с запахом теплого креозота окатил их с ног до головы. – Здесь наводки и много электричества. Ты, пожалуйста, мне верь, потому что все это было. И началось все с проклятой козы в центре Москвы.

Он засмеялся вдруг.

– Коза, надо же… в общем, бежал я тогда к Егору с секции и навернулся на остановке. Чуть не вляпался в эти чертовы горошки. Лежу, и слышу…

Поезда грохотали, станции проносились мимо, громкие голоса объявляли их названия и предлагали уступать места пассажирам с детьми, и среди всего этого шума Мишкина история расправлялась как пружина, зажатая часовым механизмом до предела и теперь толкающая основное зубчатое колесо событий. Стражи – лангольеры, могущественные властелины цифрового времени, Часовщик (почему-то его Даша видела постаревшим Шляпником – Джонни Деппом, увешанным часами с ног до головы), искрящиеся то ли от снега, то ли от цифровых всполохов улицы и дома, и среди всего этого Мишка Щербинин, вляпавшийся в самое настоящее противостояние добра и зла. Они пересаживались, брели по гулким тоннелям и снова ехали, и, конечно, Даша видела все по-своему, как сказку, странную стимпанк-историю[28], где отовсюду торчали зубчатые шестеренки, посверкивали мертвым временем цифры и непонятные символы. Ряды единиц и нулей пронизывали пространство вокруг них, и внутри у нее теплело, и сжималось в груди пугливое чувство чего-то большого, огромного, невообразимо глобального. Не край под подошвами кроссовок, а неохватная пропасть, из которой прорастали вверх небоскребы, и в тумане угадывались улицы и проспекты.

Двери поезда разошлись, и они выскочили на платформу вместе с толпой пассажиров. Мишка ухватил Дашу за руку, чтобы не потерять в толпе, и она не стала сопротивляться, хотя первым желанием было именно вырвать ладонь из его пальцев. «Мило как, – думала она, – за руку уже ходим». Тут он стиснул ее ладонь так сильно, что она вскрикнула, и рванул в сторону. Вокруг не было ничего необычного: люди шли к эскалатору, никто не оглядывался, не кричал и не показывал на них пальцем, а Мишка стоял, прижимаясь к мраморной стенке, с побелевшим лицом, и смотрел через толпу с таким страхом, словно увидел дементора, не меньше.

– Что? – крикнула она, отклеивая его пальцы от своей ладони. – Да пусти же, блин, больно!

Мишка отпустил и задышал. Смотрел он по-прежнему на кабинку между эскалаторами. Там никого не было, но, судя по затравленному взгляду Щербинина, он один видел что-то на пятачке, который обтекали два неровных, волнующихся людских потока.

– Не видишь? – хрипло спросил он.

– Не-а.

– Вон там, у будки, черный…

– Не вижу… – это и выглядело глупо, и надоело уже, и сказала она это зло, потому что лишь наполовину поверила во всю эту сказочную дребедень, рассказанную по дороге. Говорить он умел, это она помнила, и явно было за всем этим что-то правдивое. Больной дед, лекарство надо привезти, все понятно, но часы эти, нули и единицы, это было так… Ей стало неловко за него, за весь этот морок, фантасмагорию, которую он нагромоздил, что даже пальцы ног в кроссовках поджала от стыда и какой-то жалости к нему. Не могла, не получалось до конца поверить в его историю. В болезненный узел завязались и жалость эта дурацкая, и неловкость, и робкая попытка верить, не задумываясь, и скептичная злость. Ей снова захотелось заорать: «Хватит! Хватит уже, придумай объяснение, и давай перестанем играть в это!»

Он тоже почувствовал что-то, потому что шагнул к ней, взял за плечи. У Даши проскользнула мысль, что для поцелуя точно и не время, и не место, но он рывком развернул