Время живое и мертвое - Роман Голотвин

Даша смотрела на него, а думала о том, что, наверное, впервые за всю сознательную жизнь она чувствует, что находится на краю. И этот край вот прямо под ногами, можно подошвами кроссовок его нащупать. Она шла по этому краю легко, как и всегда, но сейчас чувствовала жуткую пустоту, дышащую и ждущую, что она оступится.

И дело даже не в этих странных вещах, о которых рассказывал не похожий на себя Щербинин. Даже если это был не он, хоть и смеялся как он, и помнил все как он; даже если представить, что все это бред, и она, допустим, гуляла, упала и ударилась головой, и ей это чудится в каком-то коматозе… откуда тогда это чувство, что стоит ей поверить – и она полетит вниз, кувыркаясь в пустоте, и будет падать без конца, и свет будет только точкой, исчезающей наверху…

Она уже не видела ничего, оседая сначала на подоконник, а потом на пол. Не успела она почувствовать и то, что ее подхватили, не дали упасть. Голоса заметались в ушах эхом, зашлись на высокой ноте и пропали в темноте и пустоте.

Мишка держал Дашку крепко. Как успел поймать, так и держал, опустившись на одно колено и прижимая ее к себе. С чего она рухнула в обморок, он так и не понял. Вроде и не рассказывал ей ничего такого, чтобы вот так – брык, и набок. Никогда Торгаева не была тонкой натурой, трепетно воспринимавшей действительность. Не из-за него же так испугалась? А еще это было слишком внезапно. Что делают в таких случаях, он не знал. Держал, обнимая за плечи и подставив колено под спину. На грязный пол класть Дашку не хотелось. А еще…

От нее пахло так классно, что Мишка на секунду забыл, в какой дурацкой ситуации оказался. Уткнулся носом в ее волосы и вдохнул. Она пахла самую малость каким-то парфюмом и травой, сладким дымом и апельсином. И яблоками. И шиповником. Голова прям немного закружилась, и он машинально сжал ее плечи сильнее, чтобы не уронить.

«А если поцеловать, может, заклятье спадет и я стану снова прежним? – пришла мысль сама собой. – Или надо, чтобы она поцеловала? Да ну, что за ерунда? Теперь надо ждать? Или она очнется сама? А может, водой на нее полить?»

Наверху хлопнула дверь и загудел лифт. «Из книжки прям сценка, – думал он, разглядывая Дашкины ресницы, нахальный ее нос и губы. – Вблизи она еще интереснее. И… беззащитней, что ли? Никогда не видел ее такой. Или не смотрел? Не смотрел. Все время думал, что сказать. Смешно, честное слово. А сейчас будет еще смешнее, если она очнется в самый неподходящий момент и залепит мне со всей дури. И надо уже ее куда-то девать: во-первых, тяжелая, а во-вторых, выглядит все это стремно, если кто увидит сейчас».

Он легонько потряс Дашку, похлопал по щеке. Потом подул на нее. Ресницы затрепетали, она глубоко вздохнула, словно затяжелела еще больше, и открыла глаза.

Чего он ждал? Что она заорет как резаная? Влепит пощечину? Начнет вырываться, и придется уронить ее на грязный пол подъезда? Или обнимет его неожиданно и, как там пишут в книжках, «вопьется губами в его губы»? Но засмеяться своим глупым мыслям он не успел: упрыгали они, как зайцы, дальше, оставив их с Дашкой лицом к лицу.

Она просто смотрела, внимательно, словно видела его впервые, и это, наверное, так и было. Пришлось вспомнить, как он выглядит, и стало так обидно, что в кои-то веки он обнимает ее, но при этом вроде как и не он вовсе. Кого она видит сейчас? Аж в носу защипало от досады.

– М-м-миш?.. – осторожно спросила Даша. – А ты чего делаешь?

– Держу тебя.

Это было правдой. Он действительно держал ее, и довольно крепко, и лицо его странное, непривычное сейчас, было совсем близко. Держал аккуратно, ни за что лишнее не хватал, ладно уж, надо признать.

Даша фыркнула и зашевелилась, пробуя подняться. Ловко вывернулась, чтобы не хвататься за него, и встала, отряхиваясь. В глаза не смотрела. Пауза все же вышла неловкая. Что это было? Как ее выключило так резко? Нет, неважно сейчас…

Голову еще немного вело, клонило, и Даша ухватилась за стену. И Щербинин подскочил сбоку, закинул ее руку себе на шею.

– Пойдем, отведу домой тебя и сразу уйду.

И они поднимались целую вечность, она чувствовала его руку, прижимавшую ее, и вторую на запястье. Словно нес ее, аккуратно, но решительно. Возле квартиры отпустил. Ключ дважды повернулся в замке.

И опять пауза, повисшая между ними, натянулась, как натягивается проволока, аж зазвенела немного от напряжения.

– Я пойду, – сказал он. – Ты просто сходи к моим и поговори с дедом. Не с родителями, они не поверят и не поймут. С дедом – он знает, что происходит.

– Вот балда! – Даша зажмурилась и глаза закрыла рукой. – Ты прости, что сразу не сказала. Дед в больнице у тебя. Я ходила вчера к твоим.

Она смущенно уставилась в пол, потом быстро глянула на парня и опять отвела глаза. Не будь дурой, смотри на него, ты ничего такого не сделала! Просто сходила узнать. Ну беспокоилась, и что?

– Не понял… – он подскочил, схватил ее за плечи. – Как в больнице? Погоди, что там?..

– Я не знаю, скорая стояла у подъезда, когда я пришла. Мама твоя сказала, что ему стало плохо на улице. Он прямо в тапочках вышел на мороз, когда никого не было дома, и долго ходил где-то. Они вернулись, а он у подъезда лежит.

Даша испуганно смотрела, как бледнеет лицо этого знакомо-незнакомого Щербинина, как резче выступают веснушки, а глаза уже не кажутся доверчивыми и растерянными. Даже уши покраснели и не так смешно торчали в стороны, а будто прижались немного к его белобрысой голове. Он помолчал, пережевывая эту мысль в голове, и было видно, как он растерян, но еще больше разозлен, словно знал, из-за чего все произошло.

– Мне нужна помощь, – наконец сказал он медленно. – Я один боюсь. С дедом они расправились быстро. И меня размажут, и все кончится. А с тобой у меня есть шанс. С тобой спокойнее и, мне кажется, они тебя не тронут. Выручай, мать драконов, пришло время. В крайнем случае ты расскажешь, где искать мое тело.

Что это было? Только что она стояла и чувствовала этот край под ногами, было жутко и дрожали коленки, а теперь что? Зачем ей влезать в какие-то непонятные разборки?