Время живое и мертвое - Роман Голотвин

– Станцию не проспите свою, – сказал хрипло мужик и откашлялся. – И болтать хватит, спать мешаете.

В эту секунду электричка дрогнула и начала тормозить. Замелькали фонари за окном, выдвинулась из темноты и заскользила рядом с поездом платформа. Люди в вагоне завозились.

И они спохватились, вскочили, побежали к дверям – Дашка впереди, он следом. На выходе в тамбур Мишка оглянулся, но мужик уже снова дремал, уткнувшись в стекло. Станция была нужная, Истра, но Мишка медлил, настороженно глядя на выходящих людей. Выглянул на улицу, придержал Дашку, которая уже хотела выходить.

– Нам на следующей, – сказал он напряженно, – это рядом. Я оттуда дорогу помню и ближе там.

Клацнули двери, Мишка все смотрел на перрон, приглядываясь к чему-то. Лицо у него было хмурое и недовольное.

– А-фи-геть! – Дашка стояла, задрав голову, и смотрела на название станции. – Новоиерусалимская. Ты знал, что у вас тут такая штука?

– Монастырь недалеко, так же называется.

Мишка оглядывался по сторонам. Пассажиры, вышедшие на станции, уже ушли, протоптав в снегу несколько дорожек. Цепочки следов все тянулись в одну сторону, к заднему спуску с платформы у вокзала. За спиной почти беззвучно тронулась электричка. Мишка оглянулся, поспешно выхватил взглядом окно, у которого сидел, с трещиной на стекле в углу и с пятнами краски почти в форме созвездия Большой медведицы. Трещина мелькнула, на долю секунды отразив свет привокзального фонаря, но на сиденье напротив уже никого не было. Набирая скорость, электричка уползла в темноту.

Мишка покосился на табличку. Ну «Новоиерусалимская», и что? Вдохнул пахнущий дымом и лесом ветер. Нет, ничего здесь не напоминало о детстве. Запах был другой, новый, совсем незнакомый. Он еще успел подумать, что название символичное, и успел увидеть, как Дашка танцует под снегом, сыплющимся из фонаря, прежде чем сердце провалилось в пустоту, дергаясь и перебивая дыхание. Сразу за Дашкой, перекрывая путь к станции, стояли они, эти чертовы фигуры в капюшонах. Стражи. Проклятые лангольеры.

Дашка не видела их, что-то напевала под нос, кружилась. У Мишки аж зубы залязгали от страха. Трудно было сдвинуться, ноги ослабли, приросли к платформе.

И уже не проскочить мимо них, как тогда у школы. Они стояли плотным, сомкнутым строем. Мишка, вжимая ногти в ладони и стискивая кулаки, сделал шаг, потом еще один. И еще. Дашка, танцуя, попыталась схватить его за руку – он не отпрянул. Перехватил ее кисть и почти швырнул девушку за спину, закрывая собой.

Стражи стояли очень близко, метра полтора до них было, и снежинки с неба падали, медленно проплывая перед глазами. Чуть колыхались черные капюшоны с темнотой внутри. Фигуры висели в воздухе, не касаясь снега. И в то же время будто приросли намертво к перрону, так плотно и незыблемо ощущался их строй. Раз, два, три, пять, семь фигур. Кажется, Дашка что-то кричала сзади, и он развел руки шире, чтобы не выскочила из-за спины. Чуть нагнулся вперед. Он не знал, что делать. Страх, животный и унижающий страх бился в груди, заставляя руки и ноги слабеть.

Что делать? Мама, как же мне?!. Что же мне?!. Что-о-о-о-де-л-а-а-ать?! Воздух между ним и стражами уплотнился. Мышцы свело судорогой. Мишка был так напряжен, пытаясь справиться с паникой, закрутить ее в узел, удержать, что не чувствовал даже пота, стекающего из-под волос по виску.

Сквозь звон в ушах пробился далекий звук, будто гудок тепловоза. И Мишка сам не понял, что произошло дальше. Сначала не понял. Натянутый как струна, он потерял равновесие и сделал короткий шаг вперед.

И они отпрянули, дернувшись пугливо, как звери при виде вспыхнувшего огня. И он шагнул еще, уже осознанно, пугая и проверяя – точно ли боятся? Замахнулся пустой рукой…

Строй лангольеров прогнулся и поломался. Тот, что был напротив, отпрянул назад. Двое, справа и слева, дернулись, словно ожидая удара, и отскочили еще дальше. Тогда Мишка заорал и бросился прямо на них, головой вперед.

Стражи разлетелись в стороны, как кегли после удачного страйка. Те, что были по краям, взмыли в небо и тут же пропали во тьме. Передний кувыркнулся с платформы, но не упал, и тоже взвился вверх. Меньше всех повезло правому. Он чем-то зацепился за перила и теперь рвался, пытаясь освободиться. Металл перил гнулся и стонал от бешеных рывков, выгибался, скручивался узлом и наконец лопнул. Лангольер встрепанной черной птицей шарахнулся в темноту. Еще какая-то секунда, и никого уже не было на перроне, кроме тяжело дышащего Мишки, еле стоявшего на ногах, и Дашки. Она расширенными от ужаса глазами все еще таращилась на выломанные и скрученные в жуткий железный букет перила у лестницы.

Глава 20

Возвращение в прошлое

Истры Мишка толком не помнил. Так сильно и прочно его временная жизнь здесь была связана с летом, знойным запахом мальвы, золотых шаров и сухой травы в размашистых переулках, все время стремящихся стать улицами, но так и не ставших ими. Сухие деревья, землистого цвета водонапорная башня, торчащая уродливым грибом, тополя на широкой улице и изломанный трещинами асфальт, который здесь был совсем не такой, как в Москве, не черный, а словно в него подмешали камней, разбавили, как молоко в местном магазине, и бабушка опять ворчит, что «оно ни на что не годно, зря взяли». Еще он помнил речку, низкий заросший берег и карьер, который то закрывали и закапывали, то снова открывали. На песчаных барханах было интересно и опасно. По поселку ходила даже не легенда, а что-то вроде страшилки про местных близнецов, которых засыпало песком. Сначала одного, почти полностью, а потом и второго, который пытался вытащить брата. Маленький Мишка оглядывался, когда лез вверх по склону, смотрел, как осыпается вниз песок, и в груди холодело, и ноги работали сильнее, вскидывая тощее мальчишеское тело на верхушку холма. Истра была не его территорией. Он был здесь заезжим гостем и никогда не успевал привыкнуть до конца, так, чтобы почувствовать этот поселок по-настоящему своим. Да, и мельница, конечно. Руки-крылья, махавшие неустанно и беззвучно, как будто там стоял вечный двигатель – так легко и всегда одинаково быстро крутились они дни напролет. Она стояла неблизко, через речку, но из заднего окна большой комнаты ее было видно очень хорошо.

Сейчас Мишка шел по заваленной снегом улице, все время оступаясь в разъезженной колее, и не узнавал ничего вокруг. Не вдруг он понял, что не помнит адреса, да и спросить было не