Время живое и мертвое - Роман Голотвин

воздух. Город грохотал за покрывалом снега, и грохот этот не оглушал лишь потому, что был постоянным. Его было слышно даже за тройными стеклопакетами, толстыми стенами сталинок, в глубине огромных старых домов. И если ты двигался к выходу, то грохот появлялся на краю слышимости, поселялся там, и с каждым шагом, с каждым метром ближе к выходу, нарастал постепенно. И когда только дверь подъезда отделяла тебя от улицы, он скапливался за этой дверью и вываливался на тебя волной, как сначала казалось, громкой и шумной, но на деле просто становился отчетливее. И больше. Грохот сотен тысяч звуков со всех сторон. Снег, который валил второй день, не прекращаясь, не глушил звуки. Просто создавал смешную иллюзию, что он как вата, и все будто бы ходят мягче, тише, и мир становится добрее, чище, светлее. Но стоило выйти со двора, и вся иллюзорная глухота сминалась и с чавканьем раскатывалась транспортными потоками, превращаясь в мокрую грязную кашу. Здесь грохоту уже ничто не мешало, и он заполнял все пространство улиц.

Часовщик свернул и на тротуаре сразу смешался с толпой. Люди шли, не глядя друг на друга, и в этом потоке было, как ни странно, хорошо. Никто не заглядывал ему в лицо, не интересовался им. В толпе ты одинок даже больше, чем у себя дома. Здесь никто не делает вид, что ты кому-то интересен. И если вспомнить, что весь город, все дома, улицы, магазины и машины, вывески и провода и даже люди – это часть одного большого цифрового наслоения, то никакого противоречия и не возникало. И это была не матрица какая-то там, не придуманная реальность. Это был совершенно реальный мир, просто прикрытый дополнительной пленкой сверху, а если потрогать – всегда можно было ощутить то, что под этой пленкой находится. Никакого обмана, верно же?

Часовщик всегда поражался самой идее цифрового наслоения, простой и элегантной. И даже рассказывая об этом, раскрывая глаза очередному Нео, который через пару дней предпочтет стать Томасом Андерсоном, он все равно не мог удержаться от метафор и превосходных степеней.

«Между предметом и его отражением в зеркале большая разница – рассказывал он. – Отражение никак не может влиять на реальный мир. Ровно до момента, пока ты здесь, а отражение там, по ту сторону зеркальной границы. Но если взять и вывернуть зеркало в наш мир и растянуть эту вывернутую зеркальную пленку до масштабов хотя бы одного города… да что там города, хотя бы одного квадратного километра – и все, дальше процесс можно не контролировать. Он вписывается в реальность, используя всем известные физические законы, и поверх положительно направленных хроноквантов ложатся отрицательно ориентированные частицы. Да как ложатся! Заполняют все пустоты и лакуны[30], постоянно самовоспроизводясь!»

Пример с зеркалом был не самый удачный, но очень показательный. Его Часовщик использовал, когда еще пытался объяснить текущее мироустройство. Думал, что, раскрывая глаза, он получает союзников. Опыт этот был грустный и в каком-то смысле всегда одинаковый. Никому не хотелось сопротивляться системе, особенно когда становилось ясно, что жизнь эта будет тайной, сопровождаемой вечным страхом разоблачения, а значит, некомфортной и опасной.

Часовщик мягко отлепился от человеческого потока и нырнул в автобус, затормозивший у одной из остановок. Ему уступили место, и он, охая и благодарно раскланиваясь, опустился на сиденье. Сидеть было не обязательно, он прекрасно простоял бы пару часов безо всякого напряжения, но нужно было соответствовать образу и не выделяться. В окне мелькали машины и огни. Дома, чуть накренясь, двигались медленнее. И везде, насколько хватало взгляда, нет-нет да и помаргивала ячеистая структура наслоений.

На самом деле холодное время часто рвалось в непосредственном контакте с высокочастотными электромагнитными генерациями, вблизи сильных источников излучения, которые не было возможности отключить. Но оно воспроизводило себя снова и снова, обтекая неподвластные ему территории, накатывая на них волнами и откатываясь назад. И оно хранило все помехи, все белые и черные шумы, все надрывы и срезы – любые воздействия оставались на наслоении непроходящими шрамами. При желании по ним можно было найти и вычислить любого человека, любое действие, проследить любую причинно-следственную цепочку. Вечно записывающие реальность камеры, всегда готовые показать то, что было. Но сильная сторона была одновременно и слабой. В неимоверном количестве этих связей найти нужные было практически невозможно. А если кто-то намеренно прикрывал и маскировал свой цифровой след, то и вовсе не найти, если не знать точно, где и что искать. Часовщик пользовался этим и жил фактически в тонкой прослойке между реальным миром и цифровым наслоением холодного времени. Не замеченный никем из стражей, он перемещался по городу, отмечал изменения, фиксировал постоянное уплотнение цифрового слоя, сбивал настройки генераторов наслоений, но делал это почти машинально. Он давно уже махнул рукой на повстанцев и борьбу против системы. Скорее, почти как профессиональный разведчик, глубоко законспирированный и брошенный на произвол судьбы, он просто продолжал делать то, что умел и считал правильным. Жил в нескольких местах, подальше от сына и его семьи. Приезжал редко и всегда осторожно. И все время ждал, сам не понимая чего. Так было до этой зимы.

Двери автобуса раскрылись, и ввалилась шебутная компания мальчишек. Не мальчишек, собственно, а уже парней. Ломкие голоса, глупые шутки, громкий смех. Они были очень живые и такие… грубоватые, что ли. Почему-то подумалось, что, предложи он им бороться с мертвым временем, из них вышли бы хорошие бойцы: их еще не сожрал быт и комфорт, им еще наплевать на деньги и в них нет этой жизненной хитрости. Но, наверное, есть идеалы, пусть и слегка приземленные.

Когда из небытия по старому паролю внезапно вышел на контакт молодой парнишка, старик сперва испытал раздражение. Когда-то он сам искал обладателей часов, пытался объединить, сплотить их перед лицом общего врага. Сейчас это выглядело бы особенно наивно. Люди ничего не хотели решать и брать на себя ответственность тоже не хотели. Их было много на его памяти: решительные женщины, несгибаемые мужчины, умудренные опытом старцы и крепкая молодежь, желающая изменить мир. Марта Разумовская, нашедшая часы в сундуке своей бабки, Оля Феникс, татуированная баньши из просветленных буддистов, Володя Башкирцев, с часами превращавшийся в настоящего демона сопротивления, Эммануил Сергеевич, учитель химии, прекрасный человек и, к сожалению, большой трус. Коля Нестеренко, получивший часы в подарок от бизнес-партнеров и неделю штурмовавший Часовщика безумными идеями переустройства мира… Их было много разных. Они приходили, и он учил их, объяснял, рассказывал. И сначала это всегда был одинаковый шок, потом отрицание, агрессия – все как по учебнику. Возмущение быстро сменялось