Время живое и мертвое - Роман Голотвин

После того, как они с послушником подрались (хотя какая там драка, одно название – только и успел, что по морде зарядить и коленом в живот, и тут же сам выхватил в глаз и был низвергнут на ледяной пол в унизительной позе, носом вбок и с вывернутой до дикой боли в плече рукой), – так вот, сразу после драки Дашка, конечно, наорала на них. И бородатому досталось нормально, кстати, потому что он же выпустил Дашку, когда они сцепились. А она столбом не стояла: схватила полено из стопки тут же на крыльце, да и приложила его от души и от сердца прямо по башке. Кхе-кхе, так тебе и надо, тоже мне, защитник нашелся! И Мишка опять чуть не засмеялся, когда представил, как они оба валяются на крыльце, еле шевелясь, словно мореные тараканы.

Потом, понятно, пришлось разговаривать, объяснять, рассказывать про деда Прохора, про то, зачем приехали. Страшно не было. Мишка видел, что бородатый (послушник Серафим – вот умора, Серафим Иванов, глупее такого сочетания ничего не придумать!) не верит ни единому слову, сидит напряженный и отмалчивается. Как объяснить лучше и доходчивее, Мишка не знал. Показал часы. Объяснял про зарядку, снова спрашивал. Что изменилось? Был же источник, раз столько лет часы заряжал, куда делся?

Серафим молчал, облизывая разбитые губы. Видно было: он что-то знает, – Мишка чувствовал этот тонкий, еле слышный шепот надежды в его молчании. Словно где-то на краю слышимости звучало то ли радио, то ли музыка, и, поскольку он башкой и ухом этим приложился об крыльцо пять минут назад, то и непонятно было, на самом деле что-то слышалось или звенело просто.

А потом бородатый Серафим внезапно встал и пошел одеваться. То ли устал слушать, то ли принял решение. Вернулся, еще раз посмотрел на Мишку, на Дашку рядом.

– Я в монастырь, все узнаю. Сидите тут. Грейтесь. Дом не спалите.

И ушел тихо, даже дверью не хлопнул. Мишка выдохнул: это было уже что-то. У него даже дыхание зашлось в груди, запружинило, захолодило, аж пальцы задрожали.

Дашка смотрела на него с удивлением.

– Думаешь, знает что-то?

Щербинин кивнул – говорить он не мог, зубы стучали от волнения. Покивал еще, засопел.

Она подсела ближе.

– Все хорошо, слышишь?

Он снова кивнул. Ничего не было хорошо, но он был рад, что она рядом. И что говорит эти слова.

Потом Дашка мазала ему руки йодом, лечила, выходило это у нее неловко и недолго. Было бы классно, если бы подольше. Он краснел, чувствуя, как она трогает его своими прохладными пальцами. Потом просто сидели у печки. Говорить не получалось. Мишка снова макнул темный, как черносливина, комок ваты в чашку с примочкой и приложил к глазу. Фингал будет. Нормальный такой бланш. Деду бы это понравилось: он называл синяки боевой раскраской деятельного мужчины и запрещал лечить. Они краснели, синели, желтели и проходили сами. Мать считала это старческой придурью и говорила, что мужчин мужчинами делают не синяки, а женщины. Это было не очень понятно тогда, но сейчас-то другое дело. И даже противоречия нет: и женщина рядом была, и синяк в наличии. Дашка и в самом деле сидела сзади, прислонясь спиной к его спине, и еле слышно сопела, иногда вздыхала. Тогда он чувствовал ее рядом. Ее невесомая спина еле ощущалась через куртку.

Кажется, он задремал, а когда проснулся, увидел перед собой бородатого Серафима. Тот сидел на корточках, подобрав рясу, и внимательно разглядывал Мишку. Дашки за спиной не было, Щербинин вздрогнул и заозирался. Бородатый поймал его за плечо, показал молчать.

– Спит, – еле слышно проговорил он, – пойдем во двор.

После сна слегка потряхивало. А на крыльце свистел ветер, и Мишка сразу замерз.

– Что с лицом? – спросил бородатый. – У тебя будто одно поверх другого. Кто ты?

– Черт… – ошарашенно пробормотал Мишка и увидел, как послушник быстро перекрестился. – Нет-нет, это не я, это они со мной сделали. Я не знаю, как… Я домой пришел, а меня даже мать не узнала, я не знаю, как это называется. Часовщик сказал…

Тут он прикусил язык – лишнего ляпнул, и это было плохо.

– В общем, мне объяснили, что это как маска поверх меня. Чтобы никто не узнавал.

– А она как узнала? – Серафим мотнул головой в сторону двери.

– Она… она верит мне.

Прозвучало по-идиотски.

– Я не верю, – сказал Серафим нехотя, – и выглядит ужасно. Но тебе верят другие люди, и моя вера тебе без надобности. Бери лопату и пошли.

«Куда?» – хотел спросить Мишка, и в голове мелькнула мысль, что в вестернах, перед тем, как застрелить кого-то, заставляют самому рыть себе могилу. Но бородатый Серафим уже шел к мельнице, неловко переступая в глубоком снегу, и у него в руках была лопата – штыковая, вспомнил Мишка название, не для снега совсем. Оглядел крыльцо и увидел большую лопату для снега, широкую, как в детстве, у дворника их детского сада. Карим плохо говорил по-русски, все время получал нагоняи от воспитательниц, но с удовольствием катал мальчишек на своей широкой деревянной лопате, по двое за раз. Разбегался и летел. Через широкий двор, по дорожке, до веранды, потом налево и до елок; и они летели, орали, и это было так здорово, лучше любой горки, потому что быстро и еще потому, что в повороте кто-то непременно срывался и укатывался в сугроб.

– Ну, чего встал? – прилетело из темноты. Мишка схватил лопату и побежал следом. Быстро выбился из сил и пошел медленнее. Глубокий снег ближе к мельнице был еще глубже. Он попробовал идти по следам Серафима, но и это оказалось непросто. Мельница уходила темным остовом в ночное небо, неожиданно большая вблизи. Сужающийся кверху корпус и невысокий дом внизу. Сначала казалось, что это пристройка, но, подходя ближе, Мишка увидел, что башня сруба выходит прямо из крыши, прорастает сквозь нее. Снега намело прилично, не войти. В некоторых местах почти под крышу. Серафим уже стоял, закопанный по пояс, раскидывал вокруг себя комья слежавшегося снега, рубил лопатой и продвигался все ближе к двери.

– За мной, – скомандовал он и снова замахал лопатой.

«Ну отлично, – подумал Мишка, – опять общественно полезный труд на свежем воздухе. Ну хотя бы не так холодно». Они пробивались медленно, но верно. Бородатый послушник прорубал пару шагов вперед, Мишка сзади раскидывал по сторонам. Так они вгрызались в снег почти полчаса и добрались до двери, ведущей внутрь этого деревянного дома в основании мельницы. Мишка быстро вспотел и еще быстрее устал. Жаловаться было глупо: именно