Время живое и мертвое - Роман Голотвин

– А долго заряжать? – все-таки спросила она.

– До утра, наверное. Как проснемся. Хотя, я не знаю… тут поток такой, может, и быстрее выйдет. Ой, а ты ж не видишь… пойдем, я покажу! Это такое…

Она смотрела завороженно, как выплескиваются золотыми брызгами раскаленные капли, как пляшет светящийся фонтан, бьет прямо из часов. И если время – истинное время – такое, то, наверное, стоило убиваться, сражаться, идти сюда ради него. Потом отняла его руки от ушей. И все пропало сразу, растворилось мороком, утонуло в темноте. От керосиновой лампы сразу протянулись тени, и словно даже стало холоднее. Но в глазах еще плясали огненные зайчики, и это ощущение внутри, когда уже не пропасть, и не край под ногами, а ты высоко, и все остальное ниже и мельче.

– Я думала, время – это что-то размеренное и одинаковое. Равномерное. Его же не зря с рекой сравнивают, да?

Мишка, который уже расстелил притащенное из домика послушника одеяло и приладил свернутую телогрейку под голову, посмотрел на Дашку туманно.

– Я думал об этом, и каждый раз это жутко непонятно.

Он улегся, заложил руки за голову и вытянулся, закрыв глаза.

– Это как с нейтрино. Ты вот знаешь, что каждую секунду через тебя проходит двести триллионов нейтрино? Что-то подобное даже представить невозможно, потому что – ну а как? И время – это тоже поток, который нельзя померить. Все эти часы, минуты, маятники всякие – от бессилия и желания распилить свою жизнь на понятные и короткие куски. Но это не время, понимаешь? Это нам так проще жить. – Мишка не выдержал, сел по-турецки и уставился на Дашку так, что она даже заерзала. – Я пытался представить, но не получается. Глупый. Сравнить не с чем, воображения не хватает. Дед называет это эффектом Даннинга-Крюгера, объяснял мне как-то, но я ничего не понял и сидел только ерничал. А он разозлился и говорит: «Михель, запомни фразу, потом все поймешь: „Беда этого мира в том, что глупые всегда уверены, а умные полны сомнений“». Я потом посмотрел в интернете, это чья-то цитата. Я сначала решил, это шутка такая, в смысле дурак никогда не поймет, что он дурак, потому что дурак же. А умный без конца сомневается. Оказалось, там глубже. Вот это массовое знание о времени вообще к времени никак не относится. Мы не можем представить себе время таким, какое оно есть. Каждый раз это будет вранье, фантазия, попытка сравнить с чем-то понятным и простым. Это как о звездах рассуждать, тыкая в лужу с их отражением. Про цифровое время еще меньше понятно, чем про истинное. Но это ладно. С одной стороны, это грустно, а с другой – я вот даже не пытаюсь понять, как и с нейтрино. Зато мне хватает того, что они деда чуть не прибили. Из-за часов. Из-за времени своего. А если во имя идеала приходится делать подлости, то цена этому идеалу… – Тут Мишка замолчал, глядя в темноту.

– Это Стругацкие сказали, не я. – Добавил он и насупился, словно обиделся.

Мишка оборвал свои рассуждения и насупился, словно обиделся, что не он придумал такую красивую фразу про идеалы.

– Я поняла, – сказала Даша, – я же ничего не говорю. Но зачем-то они свое время цифровое всюду внедрили, в этом же смысл какой-то должен быть, верно? Чего они хотят?

Она улеглась на одеяло, лицом к Мишке, поджала колени.

– Давай спать, я уже ни-че-го не понимаю, – пробормотала она, закрывая глаза. – Ты же не уйдешь никуда без меня?

– Не уйду, – пробурчал Мишка. – Спокойной… ночи.

Он хотел обнять ее, но она сама подвинулась ближе и уткнулась ему в плечо. Мельница неумолчно грохотала и шумела вокруг них. В этом шуме невозможно было заснуть. Искрящиеся языки от постава уже растеклись на приводные барабаны, а с них на центральное зубчатое колесо. Словно раскаленные шестерни, они вращались, зацепляя друг друга и освещая все вокруг. Золотистые змейки уже взбирались вверх по центральному столбу, и это было красиво, время закручивалось спиралями, и было непонятно, кто кого двигает и заставляет крутиться.

«Вот так оно и выбирается и заполняет пространство, – думал Щербинин. – Сотни мельниц по миру запустить, и потоком этим сметет к чертовой бабушке все это мертвое время. Чего они добиваются? Наделали стражей, забили города этой дрянью, зачем? А тут такая силища, которую не загнать ни в какое подполье. И я вижу ее, блин, это ж круть неимоверная! А почему я ее вижу? Да какая разница? Их я тоже вижу, а значит, не промахнусь. Я вообще не промах», – вспомнил он дедовское выражение.

Мишка лежал, глядя вверх, в наполненную звездами темень под куполом мельницы, и триллионы нейтрино вместе со временем неслись сквозь него в пространстве.

Глава 25

Девушка из Ипанемы

Охранник, преградивший дорогу в парк, был, видимо, отставным военным, раздобревшим на сидячей работе. Никакую дорогу он не преграждал, само собой, стоял он внутри, за воротами, а ворота были заперты. И стоял он, глядя на Часовщика будто бы сверху вниз, с чувством тайного превосходства, написанного прямо на узком лбу чуть повыше бровей. Это было смешно на самом деле. Огромный парк, открытый для посещения круглосуточно уже много лет, вдруг оказался закрыт – и никаких объявлений. Только замок на воротах, и на каждой двери бумажная полоска с печатью и мелким шрифтом о каком-то постановлении чего-то там от такого-то числа.

– А что случилось? – спросил Часовщик, соблюдая легенду, и поэтому тон у него был недовольный, но жалобный, показывающий неспособность к активным действиям.

Охранник, тоже весьма недовольный тем, что его вызвали звонком ко входу, и тем, что он одевался, шел – и все это ради какого-то деда, которому приспичило погулять в парке, все же сдержался.

– Я не знаю, отец. Сказали закрыть, мы закрыли. А зачем, почему – нам знать не положено. Вся информация на официальном сайте.

Он еще пару секунд постоял и пошел назад, дальше за забор, к домику администрации.

Часовщик потоптался на нерасчищенной от снега площадке перед воротами и пошел назад к машине. Машины уже не было на парковке: кто-то забрал арендованный автомобиль, ловко попав во время ожидания. Это расстроило, но не насторожило. С такими машинами он раньше дела не имел, но знал, что это и зачем. Взламывалась система быстро. Потом след взлома отображался как ошибка, а камеры в салоне прекращали вести запись. Неудобство заключалось в том, что машину могли увести из-под носа, даже если