Время живое и мертвое - Роман Голотвин

Хрустнуло большое затемненное стекло стены. Трещина молнией метнулась вниз. Воздух стал как желе, оставалось секунды полторы. Из-за стойки уже прыгал парень-официант, скалясь, словно в припадке смеха. Что-то держал в руках. Часовщик с хрустом рванул безели на параллельных хронометрах и спиной, как пловец с вышки, прыгнул в размыкающуюся плоть реальности.

Наверное, так трансгрессировали волшебники в Гарри Поттере. Роулинг явно знала больше, чем написала в книжках. Разрыв реальности в прыжке всегда был самой опасной штукой, просто из-за того, что можно было остаться без руки или ноги, если неточно прыгнуть.

Кружка еще висела в воздухе, медленно теряя равновесие и заваливаясь набок. И официант еще бежал, залипая, увязая в студенистом воздухе, как муха в смоле. Стекло-стена медленно расцветала узорами трескающегося стекла. Но не было уже никого в кофейне.

В ста метрах левее, прямо посреди большого газона, фонтаном рванул в небо снег вместе с землей, точка приземления первого прыжка, и сразу второй, еще дальше, уже возле шоссе. И только в этот момент кружка с кофе, который почти выплеснулся, наконец, поймала силу притяжения земли. Кувыркнувшись, она грянулась о каменный пол кофейни, разлетаясь на танцующие осколки, тягучие брызги и клочья пара над полом.

Третьего прыжка у Часовщика не вышло. Все-таки возраст дал о себе знать – замедлил, испортил такой хороший бросок. Эх. Смазанные огни в темноте, удар в грудь, вышибающий дыхание, и жуткая ошпаривающая боль – все это мелькнуло и пропало в звенящем зуммере клапана обратного времени. Зааг-зааг-зааг – пробился в уши откручиваемый к началу звук. Задержка была всего три с половиной минуты, ерунда, если вдуматься. Три с половиной минуты к началу. Когда можно переиграть ситуацию, попробовать другой вариант. Страховка, парашют, который опять спас.

Часовщик рухнул прямо на стул в кофейне тремя с половиной минутами раньше, вздрогнул и задышал. Рухнул – так ему показалось. На самом деле он все еще сидел здесь, кофе дымился перед ним и «Девушка из Ипанемы» доигрывала по радио последние такты.

Так, прыгать не вариант. Скорее всего, второй раз они собьют его раньше, значит, нужен другой план. Зашипела кофе-машина. А если не выходить из интервала? Сколько можно там продержаться?

Захолодело в груди. Он никогда не задерживался в зазоре между наслоением и живым потоком: быстро проходил короткий коридор и выходил где-то поблизости. Так часы были настроены. Пять-десять секунд жуткого на самом деле состояния, когда ты не понимаешь, где ты и что ты, серая реальность, прослойка. Пока проходишь сквозь нее, остается только одно желание – выскочить побыстрее. А если не выскакивать? Сколько выдержит башка, чтобы не разорваться от страха и потери ориентиров? И как глубоко по временной шкале можно уйти, чтобы и на расстояние ее наложить?

Для экспериментов был ужасно неподходящий момент. Руки тряслись, когда он на вторых часах выкрутил кольцо коронки до цифры 8, которая на самом деле обозначала бесконечность. Получается, он сам снял себе ограничение по времени нахождения там. Как это называется у дайверов? Блэкаут?[34] Он непременно наступит, если не вынырнуть через… сколько там осталось от трех с половиной минут?

Треснуло стекло-стена. Часовщик скрестил руки с часами и провалился сквозь стол в никуда. Кружка с кофе дернулась, капучино лениво выплеснулся на салфетку белым пенистым языком.

Глава 26

Время назад

Даша проснулась от того, что наступила тишина. Еще потрескивали остановившиеся валы и колеса, мельница дышала шорохами и скрипами, от поставов шел волнами жар. В темноте лежалось хорошо. Она почувствовала Мишкину руку рядом со своей, тронула ее. Щербинин спал крепко и даже не пошевелился, когда она легонько сжала его пальцы. Воспоминание, теплое и щекотное, сбило дыхание. И тут внизу недвусмысленно скрипнул пол, и кто-то сделал несколько шагов по лестнице. Даша поднялась тревожно и разглядела силуэт Серафима.

– Поговорить надо, – тихо сказал он и мотнул головой в сторону ворот.

На улице мгновенно выстудило холодным ветром, так что со сна застучали зубы… Кутаясь в незастегнутый пуховик, Даша прикрыла створку ворот, добежала до домика послушника, взлетела на крыльцо и толкнула дверь. Внутри было не то чтобы тепло, но и не холодно, пахло сухой травой и еловыми ветками. Серафим сидел возле печки и смотрел на огонь в приоткрытую дверцу. Двинул головой, словно чуть кивнул, и Даша увидела чашку с дымящимся чаем на кривой низкой табуретке. Руки дрожали, когда она обхватила горяченную чашку и уселась, придвинув табуретку ближе к печке.

– Что-то не так? – спросила она наконец.

– Есть проблема, – сказал послушник. – Часы зарядили, но он, скорее всего, не тот, кого мы ждали.

– Да в смысле?

Серафим медленно повернулся и внимательно посмотрел на нее.

– Ты серьезно веришь, что он способен на что-то? Он спасает деда и себя, да. Тебя защищает – ну, по крайней мере, он так думает, – но дальше-то что?

– Он способен, – сказала Даша и отхлебнула чай. Был он несладкий и такой горячий, что она обожгла язык, сморщилась и разозлилась. – Все от него что-то хотят, все знают лучше, что надо. А он один не знает и просто делает, как может.

Серафим покивал и снова уставился на огонь.

– Это так смешно звучит, – сказал он. – Я еще маленький был, когда меня заставили это выучить. «И приидет тот, кто взвесит и изменит. И будет мал в летах и слаб, но крепок духом. И одесную демон с ним, и нежить ошую. Ни светел, ни темен, ибо не ведает сил своих». И знаешь, двадцать лет я прожил, даже не думая, что однажды вы придете сюда. А вчера ведь почти поверил. Не ему, – другому человеку, который разрешил мельницу запустить. Знаешь, почему разрешил?

Вопрос ответа не требовал. Дашка промолчала.

– Потому что кто мы такие – вставать на пути судьбы? Может, это и он, а может, и нет. Я думаю, что нет, но вдруг? Поэтому ты очень важна.

Дашка чуть не подавилась чаем.

– Сегодня вы уедете. Как дальше сложится, я не знаю. Но ты будешь рядом какое-то время, постарайся ему помочь. Он же не просто так пришел к тебе, когда некуда было пойти, ты же понимаешь?

Дашка понимала. Нет, на самом деле не понимала и спрашивала себя много раз: почему он пришел к ней? И не хотела признаваться. Под ногами снова дышала пропасть, близко. И Щербинин стоял на краю тоже, рядом с ней.

– Он сейчас солдатик, обиженный и