Время живое и мертвое - Роман Голотвин

внизу, под полом. В коробе, на котором стояла лампа, лязгнуло и зашуршало, сначала едва слышно, потом громче, а потом и вовсе оглушительно. Звуков становилось все больше, скрипел центральный столб, лязгало и щелкало сверху и снизу. Жернова терли друг друга и добавляли в общий деревянный грохот свою особенную твердую ноту. А еще Мишка услышал, что Серафим кричит что-то ему снизу.

Схватил лампу, бросился назад и снова приложился лбом о поперечную балку. Чуть не выговорил вслух слово, которое хотелось сказать. Голова гудела, и на месте чуть выше лба обещал вырасти рог, в дополнение к фингалу.

Бородатый отобрал у него лампу.

– Можешь здесь остаться, – сказал он громко, наклоняясь к Мишке. – Сейчас холодно, но через час теплее будет.

– Я не понимаю, – прокричал Щербинин в ответ, – зачем мельницу запускать, если здесь источника нет? В чем смысл?

Серафим ухмыльнулся, показал пальцем наверх, на поставы с жерновами, и прикрутил фитиль лампы. Темнота навалилась со всех сторон. Сначала так казалось, пока плавали в глазах оранжевые смазанные запятые. А потом Мишка увидел.

Прямо под конусом зернового бункера, который упирался в постав узким концом, что-то светилось. Не сильно, самую малость, как ночник.

– Мельница генерирует поток, – сказал Серафим в темноте возле уха. – Но не сама по себе, а синхронизируется с источником. Не могу объяснить. Не знаю, как это. Мощность нереальная, особенно когда разойдется как следует. Дед твой далеко жил?

– Через реку, на той стороне…

– Ну вот представь, какой диапазон. Раньше здесь хлеб мололи часто и много. Если часы были здесь недалеко, считай, постоянно заряжались!

Мишка не выдержал и нашарил в темноте перила лестницы, забрался на второй ярус, на ощупь нашел ладонью балку, чтобы не разбить голову окончательно, и поднырнул под нее.

Узор, вырезанный на крышке постава, горел оранжевым светом. Пульсирующие вспышки выбрасывались из-под конуса зернотока и вливались в спиральное плетение, делая его ярче, гнали по нему золотистую рябь. Часы сияли, а над ними, чуть выше, танцевал, закручиваясь, золотой цветок живой энергии.

– Что видишь? – спросил Серафим над ухом, стараясь не сильно кричать. Это было странно: только что, Мишка мог поклясться, он стоял внизу, а вот уже снова рядом.

– А вы не видите? Светится же все, и вот это… – Мишка вдруг понял, что ему просто не хватает слов, чтобы объяснить. – И вон там, блин… это ж… это как фонтан! Красиво же…

– Везунчик, – засмеялся послушник, – ты видишь время таким, какое оно есть! Я не вижу. Это была еще одна проверка, и ты ее прошел. Значит, все правильно. Пойду позову твою…

Он похлопал Мишку по плечу и пошел вниз, выкрутив фитиль на лампе и светя под ноги. Если бы Щербинин оглянулся, он бы увидел, с каким выражением смотрит на него Серафим. Это была даже не надежда и не радость. Так смотрят на того, кого давно ждали и не чаяли уже увидеть. Не верили, что он когда-нибудь придет. Впрочем, если бы Мишка и увидел этот взгляд, то не понял бы его. Сейчас он смотрел на чудо, которое просил. Источник пульсировал все ярче и разбрасывал в стороны волны света, которые расходились и таяли, пронизывали стены мельницы и разлетались дальше.

От грохочущего постава исходило тепло, толчками разгоняя стылый воздух. Пар изо рта уже не шел, и стоялось рядом так хорошо, словно у костра ночью, когда жар плещется в лицо и не отвернуться. Сразу застынут скулы и щеки, и хочется назад, к костру, сунуть взгляд в пламя.

Воздух внутри мельницы нагревался и искрился. Щербинин стоял и смотрел. Не мог вырваться: шум шестеренок, гул центрального столба, скрипы и лязганье жерновов вместе с пульсирующими узорами словно запутали его, замотали крепко. И когда тонкие Дашкины руки обняли его сзади, Мишка едва почувствовал это. Вздрогнул. Она просто прижалась и стояла сзади. Краем глаза он увидел лампу на перилах, и подумал еще: зачем? Света внутри мельницы было столько, хоть мешками уноси. Потом сообразил, что она не видит. Обернулся к ней и по расширившимся зрачкам понял: что-то не так.

Дашка словно хотела что-то сказать, но так и застыла с открытым ртом.

– Да чего? – воскликнул наконец он.

– Это ты! – то ли прочитал по губам, то ли и правда услышал ее в шуме, заполнившим воздух, и слова эти протолкались к ушам сразу. – Щербинин, дурак, это ты!

Она гладила его по щекам, улыбалась, и Мишка с облегчением понял, что сейчас самое время ее поцеловать. Прижал к себе, ткнулся почти наугад. Это вышло неловко, попал в верхнюю губу, зажмурился от испуга, что все испортил, и почувствовал, что ее губы шевельнулись и ответили. Нежно и осторожно. Задержал дыхание.

Минута все длилась и длилась, и на вкус он был такой, что Дашке не хотелось прерываться. Целоваться он, конечно, не умел, но она-то на что? Она тронула языком его пухлую нижнюю губу, лизнула, и он тут же сообразил, что делать дальше. Голова кружи-и-ила-а-а-а-ась, но так было хорошо. И как она вообще забыла, что целоваться с парнем – это здорово, и дышать рывками, и снова трогать его губы, и этот влажный смешной звук, когда они отлепляются друг от друга на мгновение и снова целуют, будто нет ничего важнее на целом свете, чем не прерываться сейчас.

– А почему так тепло тут?

Они сидели на ступеньках лестницы на второй ярус, просто потому что больше сидеть было негде. Было немножко неловко, хотя Дашка не сомневалась, что вот тут Щербинин не облажался и выбрал самый подходящий момент. Внутри возникло ощущение, которое непросто осознать. Впрочем, сейчас она и не собиралась в этом разбираться. Но это был он, родной, долгожданный Щербинин, с родинкой за ухом, с дурацким выражением лица, которое уже не казалось таким дурацким, со смущенной улыбкой, правда, и с фингалом под левым глазом. В этой эстафете от нового образа к прежнему ей виделся очень понятный смысл. Можно выглядеть как угодно – боль не выбирает, бьет через все иллюзии насквозь. И не боль тоже.

Это она спросила про тепло, но он ничего не ответил. Сидел и глупо улыбался. Пришлось пихнуть плечом.

– А?

– Тепло, говорю, тут. Всю ночь сидеть будешь?

– Я из дома сейчас матрас притащу или одеяло какое. Здесь лягу. Не могу уйти. И не хочу.

Он помедлил. Она ждала.

– Останешься со мной?

Интересно это у него прозвучало. Дашка кивнула. Подтянула ноги повыше, уткнулась в колени подбородком. Быстро он осваивается. Уснуть тут запросто не получится, но, может, чуть позже, когда они привыкнут