Время живое и мертвое - Роман Голотвин

ради него сейчас они и корячились. Руки налились тяжестью и заболели. Он стал копать медленнее и уже не отшвыривал снег, а просто отваливал на пару шагов. Серафим лязгнул замком, дернул за пробой, но дверь не шелохнулась.

– Надо целиком отчищать, примерзла, – коротко бросил он, сунул замок дужкой обратно в скобу и взялся за лопату. Вот кого не брала усталость. Мишка уже даже не пытался угнаться и убрать то, что быстро накидывал послушник. «Какого лешего копаем? – думал он машинально. – Что там, кран с временем, что ли? Или они источник запечатали семью церковными печатями? А вообще прикольно, если так. Не «Код да Винчи» конечно, но вполне. Там внутри, наверное, подземный ход или шахта, поэтому источник часы и не видят, глубоко слишком. Интересно, а кто в монастыре вдруг решил, что можно его к источнику пустить? Снаружи расковырять дело непростое, а там-то внутри, небось, и вовсе каменными плитами заложено».

Он окончательно задохнулся и встал, опираясь на лопату. Руки не хотели копать и вообще шевелиться. Плечи и спину ломило, он зачерпнул снега и сунул в рот. «Слабые мы, – подумал он, пытаясь прожевать тающие комки, – ничего не можем. Немного лопатой помахал и все, сдох. И это притом, что я не считаю себя слабаком. А этот вообще как робот».

Серафим, такое ощущение, даже ни разу не сбавил темп. Рубил, откидывал снег, снова срезал и снова откидывал. Работал как машина, только пар шел от него, и лопата мелькала. Ветер стал сильнее, посвистывал в щелястой крыше и студил горящее лицо. Сносил обратно снег, который они раскидали, прокапываясь к двери, словно был недоволен устроенным беспорядком.

Наконец послушник отставил лопату и дернул воротину. Она с хрустом отъехала на полметра и застряла.

– Хорош. Айда, – негромко сказал он и нырнул внутрь. Мишка бросил лопату и сунулся за ним. В сухой, пахнущей пылью и сеном темноте он сразу остановился, чтобы не напороться ни на что и не свалиться ни в какой погреб. Замер, прислушиваясь и принюхиваясь.

– Не вижу ничего, – сообщил он в темноту.

– Терпение – основа добродетели, – пробурчал откуда-то сбоку Серафим. – Прикрой створку и сядь, где стоишь.

Глава 24

И внял я неба содроганье, и горний ангелов полет

Упало и покатилось ведро, что-то хрустнуло сочно и сухо, и железное горохом просыпалось на доски пола. Чиркнуло раз, высекая искры, другой, и заморгал огонек керосиновой лампы, неохотный и слабый. Послушник стоял над ней и крутил фитиль. В темноте проступили очертания перегородки, непонятных деревянных надстроек и уходящего ввысь столба над помостом. На гвоздях иссохшими вениками висели пучки трав. Запустение и хлам, доски, обломки лавок и столов, старые бочки и половина каменного круга. Если здесь и был кто-то, то очень давно. Мишка сидел на полу и озирался. Надежда на шахту или хотя бы колодец испарилась, но спрашивать он не торопился. Послушник уже лез с керосинкой куда-то наверх, дергал, стучал, что-то передвигал. Потом начал выбивать клинья из зазоров, и они посыпались вниз, один за другим, запрыгали по полу. Ухнула сверху и разлетелась на доски старая бочка, а Серафим был уже в другом месте, что-то поворачивал, снова выбивал, постукивал и скрипел. Потом стук ушел наверх, под самую верхушку вместе со светом лампы, и внизу снова стало темно.

Неужели мельницу запустить хочет? Или она как лифт сработает, закрутится и потащит вглубь земли кабинку? Мишка постучал по доскам. Звук был глухой: или доски толстые, или не было никакой шахты внизу. А жаль. Было бы классно. Он откинулся и лег на пол. Закрыл глаза. «На колено, кадет, – мысленно скомандовал он себе. – Сосредоточься на своих чувствах. Обоняние. Слух. Что ты чувствуешь? Пустоту и тишину. Еще очень хочется, чтобы не было этих последних двух недель. Серьезно? Да, хочется».

Это говорил маленький Мишка, уже немного чужой, слабый, который хотел домой и не хотел ничего решать. Стоял, набычившись, и смотрел исподлобья. «А чего хочу я? – он помедлил и ответил сам себе: – Не знаю. Чуда». И слово это не прозвучало в голове нелепо и странно. Чудо – это то, природу чего не знаешь, оно просто происходит и все. И происходит вовремя. В этом и смысл чуда, верно? А как еще?

Наверху скрипнуло тяжело и громко, и скрип этот, с вибрацией и эхом, рухнул вниз, прокатился по центральному столбу и замер. Серафим уже прыгал по лестнице, спускаясь. Лампа раскачивалась и бросала искаженные переборками и распорками тени на стены.

– Не спать, – сказал он бодро, глядя на Мишку с пристройки, – сейчас все будет. Не боишься?

И махнул сальто прямо через перила. Приземлился так, что доски застонали и пыль, взбитая с пола, повисла, клубясь, в свете лампы. Прыжок был как в кино, понтовый и лихой.

Мишка сел и помотал головой.

– А что будет-то?

– А вот сейчас и узнаем. Видишь вон там жернова в коробе? Ну вон, над ними бункеры для зерна, конусами. Жернова справа и слева в круглых поставах. Иди клади свои часы на левый. Не перепутаешь, там такие выемки по верхней кромке, все думают узор, баловство, а они под часы сделаны. Не под такие, как у тебя, поболе, но подойдет. Лампу возьми.

Мишка поднялся по лестнице, треснулся головой о низкую балку и подошел к круглым… как он сказал? Конусы упирались в низкие круглые кожухи, и при неверном свете керосинки на верхней крышке можно было разглядеть действительно странные узоры. Круглые углубления, и от них, расширяясь, распускаясь спиралями, шли дорожки к другим круглым выемкам, и все это смотрелось причудливой вязью, рисунком… Мишка поднял лампу повыше. Ну да, большая спираль расходилась от центра, зацепляла круглые ложбинки и уже от них отходили новые дорожки, раскручиваясь малыми спиралями.

– Красиво, – сказал Мишка, – что-то напоминает.

Он поставил лампу и стал отстегивать ремешок часов. Наверху скрипнуло и дрожью снова передалось вниз. Посыпалась пыль, заплясала над стеклом.

– Быстрей, парень, – крикнул снизу Серафим, – сейчас начнется.

Мишка так и не понял, что должно начаться. Успел только уложить часы стеклом вверх в одно из углублений, как наверху заскрипело сильнее. Затрещало что-то, застучал по перекрытиям и балкам и покатился по полу сломанный зубец от колеса. Центральный столб дрогнул, и эта дрожь сразу отозвалась в каждой деревянной детали. Дрогнул пол. Скрежет и треск, еще два зуба прилетели сверху. Мельница словно застонала, вибрация волной прокатилась сверху до самого нижнего этажа, и центральный столб медленно начал поворачиваться. Защелкали и затрещали колеса