Время живое и мертвое - Роман Голотвин

– выяснить, сколько человек питаются от источника в Сокольниках. Заодно узнать, не пропадал ли кто. Слишком быстро его нашли по дороге к сыну. Такое ощущение, что кто-то навел или как минимум сдал места встречи. Подполье только называлось подпольем. Мальчишке он не соврал: не было никакого сопротивления. Не было никаких планов, никакого общего дела, цели и даже перспектив. Что-то это напоминало, но Часовщик не был настолько силен в исторических параллелях, чтобы точно сказать, на что это было похоже. Когда небольшая группа людей обладает знанием, которое не может использовать открыто и легально, но и не отказывается от него – как это назвать? Партизаны? Революционеры? Масоны? Кстати, на них похоже тоже. Но не повстанцы, конечно. Для этого нужно иметь убеждения, цели, идеалы. А что это за идеал – устроиться, чтобы тебя не трогали? Решать свои вопросики, сидеть тихо, окучивать свой муравейничек. Так ведь и этому однажды придет конец. Ах, не так он это себе представлял, не так.

Часовщик зарулил на парковку перед фастфудом, поставил машину в самом углу площадки и быстро перенастроил приложение. Ныло что-то в груди. Неприятное ощущение. Как грязные руки, которые хотелось вымыть. Почему именно это чувство вызывали у него местные, те, кто охранял и использовал в своих целях источник, он не знал. Разочарование всегда неприятно.

Глава 23

Шестикрылый Серафим

– Я не понимаю, о чем вы, – повторил бородатый, напряженно глядя исподлобья.

Они стояли на крыльце дома друг против друга – Щербинин с руками в карманах и этот, в одежде монаха. Даша посмотрела на Мишку.

– Объяснишь?

– Он все прекрасно понял, – Щербинин словно нахохлился, и Даша сразу узнала эту его воробьиную манеру, и руки независимо в карманы, и это вот выражение лица. – Дурака выключайте, мы не враги вам!

– Я послушник Ново-Иерусалимского монастыря, – тяжело выговорил бородатый, – и по указанию настоятеля присматриваю за старой мельницей. О чем вы говорите? Что вам нужно?

– Да ладно! – не выдержал Мишка. – Рукав задерите! И я вам скажу, что мне нужно!

Послушник быстро глянул на Дашку, поднял сначала левую руку и сдвинул рукав до локтя, потом так же продемонстрировал правую.

Мишка с недоумением смотрел на его руки. Лицо было жалким.

– Итак? – бородатый опустил рукава, и ладони тут же исчезли в складках рясы. – Слушаю. И времени мало у вас, я ухожу скоро. Избу запру. Говорите, что вам надо.

Мишка задышал и как-то сразу осел, перестал топорщиться, шмыгнул носом и отвернулся.

– Мы ехали… нам… – он посмотрел под ноги, словно искал там подсказку, как лучше объяснить, – нам время нужно.

– Пять минут у вас есть, – чуть мягче сказал послушник.

– Да я не об этом… – Щербинин не выдержал и сел на крыльцо. – Я не знаю уже…

Крошечная надежда вспыхнула, когда он увидел, как бородатый пытается остановить его рукой, выставленной вперед. Испуганной мышкой скользнула мысль, что, может, если человек защищает источник, то и отведет к нему? Но не было никаких часов у послушника на руке. И надежды не было. Щербинин задрал рукав и глянул на циферблат. Тот по-прежнему был затянут серой пленкой, словно пеплом подернут. Стрелки стояли. Машинально приложил к уху, но не услышал ни звука. Погладил пальцем стекло. Ладно. Он пытался. Есть же еще где-то источники, надо вспомнить только.

Мишка встал, хмуро буркнул «извините» и пошел прочь, к тропе, по которой они пришли. На мельницу он не смотрел.

– Погодите, – подскочила Даша. – Эй, ну вы чего?

Она кинулась было за Мишкой, но вернулась, взлетела по ступенькам, бросилась к бородатому.

– Вы ведь Иванов, да? – крикнула она. – Нам сказали, что вы поможете! У него дед умирает, надо часы зарядить, вы чего? Вам времени жалко, что ли? Так оно же не ваше, время-то! И нам не много надо! Зачем вы так? Мы же не враги вам, мы так пробивались, он вон черных этих разнес в одиночку, так сюда рвался! Умирает же человек! Как вы можете?

Она чувствовала, что слезы уже не удерживаются и катятся по щекам. Хотела ударить этого бородатого послушника руками, сразу двумя, взмахнула и…

Он как-то ловко перехватил ее руки, крутанулся сам и ее крутанул, и оказалась она к нему спиной с вывернутыми руками.

– Тише, девочка, – проговорил послушник, чуть запыхавшись. – Кто умирает? Кто сказал, что я помогу? И кто твой друг вообще?

– Ми-и-и-и-и-и-иш! – закричала Даша.

Но он уже бежал назад, к ним, как в кино, замедленно и эффектно, и так это было классно, с таким лицом он спешил ей на помощь, что у нее потеплело в груди, и Даша даже успела почувствовать жар на щеках, когда он прыгнул.

✦ ✦ ✦

Мишка прикладывал к глазу вату, смоченную в странно пахнущем растворе. Глаз пульсировал, отдавал болью в висок и, судя по ощущениям, опухал, несмотря на примочку. Рука тоже болела, но это понятно. Это потому, что бить кулаком по зубам оказалось неожиданно больно.

«Новый день, новый опыт, день через ночь, опыт через боль», – напомнил сам себе полузабытую цитату, почерпнутую неизвестно откуда. Мишке нравилось, когда мир совпадал с представлениями о нем. Это как заранее поглядеть карты, запомнить их, а потом вспоминать уже на местности: как удачно и главное, там, где и написано, находятся дома, деревья, дороги и повороты. Отец твердил, что книжки далеки от жизни, читай, но не забывайся. Мама отца не поддерживала. Именно она подсунула ему в свое время Джека Лондона, Вельскопф-Генрих и Сетона Томпсона из дедовской библиотеки, а потом уже и сам дед взялся за его воспитание чтением. И не то чтобы Мишка прямо тонул в книгах, нет, но были и такие, которые он читал по ночам, потому что днем не успевал. Разброс был дикий: рассказы о войне Кассиля, Звягинцев, Сильмариллион, – это уже после «Властелина колец», который показался нудноватым, – исторические романы, юморной и философский Шекли, непривычный Киплинг. Не все сразу, и не запоями он читал, но все ложилось словно на какие-то нужные полки. Запомнившиеся фразы долго бродили и повторялись в голове. Цитаты, в которые не верил, выскакивали из памяти ровно тогда, когда ситуация соответствовала. Это было удивительно. Вот как сейчас, когда он сидит перед крошечной печкой, которая не греет уже почти и полна сгоревших углей. Угли переливаются оранжево-красным, их видно через откинутую дверцу печки, а он опять макает вату в кружку, выжимает и прикладывает к глазу. Опыт через боль. Что, усваивается легче?

Он ободрал подсохшие болячки на костяшках, и пальцы заныли снова. Ну