Время живое и мертвое - Роман Голотвин

Серафим смотрел внимательно, словно ожидал, что она немедленно изменится к лучшему и все поймет.

– Очень много слов, – сказала Даша, поморщившись, – и он совсем не солдатик. Он сильный, зря вы так. Просто взвалил на себя слишком много.

– Ничего он на себя не взвалил, – неожиданно жестко и даже сердито сказал послушник, – и не сделал еще ничего. Видеть свет мало, за него надо стоять.

Дашка вздохнула и поставила чашку на пол.

– Все от него чего-то хотят. И никто не спрашивает, чего хочет он. Вот и вы… Он не спаситель вам, просто человек в беде. И я с ним, потому что… – Даша осеклась, но упрямо продолжила через паузу, – потому что могу помочь. Только я не понимаю, о чем вы? Про каких демонов речь?

Серафим встрепенулся и прислушался, словно что-то далекое и непонятное поймал краем слуха. Глаза сощурились, и на лице на секунду проступила тревога. Впрочем, его черты тут же смягчились.

– Я не знаю. Это всего лишь старое пророчество. Но он пришел за светом и свет получил. Последи за ним. Укрепи его. Просто будь рядом. Это непросто, поэтому мы с тобой говорим без него. Не надо ему знать.

– О чем?

– Каждый путь свой сам проходит, – непонятно ответил послушник. – Налить еще чаю? Парень твой проснется скоро, а тебе там сообщений куча пришла, чуть телефон не лопнул. Посыпались, как я мельницу остановил. Иди читай.

Попрощались они странно. Словно и не было накануне ничего такого: ни отчаянья, ни драки, ни мельницы, ни всех этих озарений и спасений. Когда Михаил проснулся, в мельнице было тихо и уже довольно холодно. Ощупал тулуп, накинутый сверху, тут же пошарил рукой справа. Дашки не было. Вот тогда он и проснулся окончательно, сел и поежился. Гулкая тишина висела вокруг, ни скрипа, ни шороха. Иногда на краю слышимости ветер задувал в какую-то щель, и тогда было слышно его унылое пение. Часы лежали рядом на одеяле. Дотрагиваться до них почему-то было страшно, особенно после того, что произошло ночью.

Мишка усмехнулся – так двусмысленно прозвучало в голове про прошлую ночь. Взял легкий и холодный механизм в ладонь, дважды повернул барашек завода и выдохнул. Затикало-зацокало тонко, легко и ясно, разгоняя тишину по углам. Щелкнула, утапливаясь в корпус, коронка, и светящаяся четвертая стрелка пробежалась по циферблату, оставляя шлейф мягкого зеленого свечения. Видимо, часы были заряжены настолько сильно и плотно, что продолжали едва заметно светиться, помаргивая, когда секундная проходила через 12. Или только он это видел?

Тут Мишка почувствовал, что начинает замерзать. Нашарил свою куртку, и это была уже его куртка, а не то недоразумение, которое он таскал на себе все эти дни. Горячая волна радости захлестнула его. Это я! Это снова я! Он потрогал лицо, уши, волосы, посмотрел на свои руки. Все было прежним, таким, как он привык видеть, чувствовать, ощущать. Бесполезные слова крутились в голове, но они ничего не значили. Надо глянуть на себя – есть же у этого Серафима зеркало в доме? Это же я, понятно вам? Я, меня не сотрешь, я это я. Он все повторял это, спускаясь и застегивая ремешок часов на руке. Внизу он замешкался, огляделся. Мельница поработала на славу, но выглядела сейчас снова запущенно и уныло. Может, и лучше, если так. Он понял, что разобраться еще предстоит со многим. С источниками в городе, с монастырем, где явно знают больше, но прежде всего нужно к деду.

Он распахнул воротину и зажмурился после темноты. Дашка с Серафимом сидели на крыльце и о чем-то тихо говорили. Мишка помахал им, чувствуя неловкость и даже будто бы ревность, что мать драконов сидит и треплется с этим, будто сто лет его знает, а с Мишкой он вчера и десяти слов не сказал. «Тоже мне, хранитель источника», – недовольно подумал он.

Подошел, не зная, что сказать и как себя вести. Выглядел он соответственно, потому что они оба засмеялись.

– Чай будешь? – спросил послушник. – Еды нет, а чаю целый ящик. Пойдем, налью.

– Да нам надо… – начал было Мишка и повернулся к Даше. – Слушай, надо в больницу позвонить. А я не помню… у них там…

– Я звонила уже. – Торгаева встала с крыльца и подошла, стала вдруг серьезной, взяла его за куртку крепко. – У нас есть время. Ты, пожалуйста, не переживай, ладно?

И он хотел ответить «ладно», но было как-то неудобно, и он просто прижал ее к себе и погладил по волосам.

Они пили чай, и он был почти как у деда, травяной, тающий смесью вкусов, душистый и сладкий. И не хотелось возмущаться сахаром, который сыпанул Серафим не жалея, потому что все было к месту: и чай, и дымная печка, и горячая щербатая чашка в руках, и Дашкин хитрый взгляд, который нет-нет да и скользил по его лицу, словно она проверяла, не обратился ли снова Щербинин невесть кем, или вспоминала о том, как гладила его щеки, трогала кончиками пальцев и тихо радовалась.

А потом было это странное прощанье. Мишке хотелось много сказать этому бородатому, выразить как-то, что он чувствует, но не было слов. И тот словно понял это, подошел и просто протянул руку. А когда Михаил пожал его ладонь, неожиданно крепко стиснул, придвинулся ближе, почти к уху, и проговорил с нажимом:

– Ты же понимаешь, что болтать об этом не надо? И что никто не будет здесь ждать, чтобы еще раз вскрыть источник по первому твоему желанию? Береги время свое (он положил руку на рукав, под которым были часы) и, пуще того, береги время чужое. Никогда не знаешь, что тебя спасет, когда других спасать будешь.

– Ты ж не веришь в меня, – скривил губы Мишка.

– А тебе моя вера без надобности, – уже почти весело сказал Серафим и хлопнул его по плечу. – Тебе своя вера нужна. Поищи на досуге свое имя в интернете, много интересного узнаешь. Ну, бывай. Было интересно на тебя глянуть.

Серафим махнул им рукой и пошел в дом. Что это были за намеки и загадки, Мишка так и не понял. Стоял и смотрел вслед, хотя все должно было быть наоборот. И от этого было досадно и самую малость неприятно. Это он должен уходить и чувствовать спиной взгляд, и вот это вот «удачи» и «береги себя», а теперь что?