Время живое и мертвое - Роман Голотвин

рот не хотел дышать, да и рта в каком-то смысле не было. Он чувствовал себя точкой, то ли висящей в пространстве, то ли летящей куда-то. Даже не понимал, сколько времени прошло, и прошло ли. Сознание не выключилось совсем, как он думал, но и мыслей не было. Тишина. Темнота. Нигде. Только иногда искрило что-то, будто разрозненные кванты света пытались пробиться сквозь черноту. Потом сильнее, ярче, пока одна искра не вытянулась ослепительным лучом и не подхватила его, точку, на свой световодный путь. И он скользнул, размазываясь по свету, развоплощаясь или, наоборот, собираясь в единое, но раскиданное по молекулам тело. Сквозь пятна в глазах проступили смутные очертания – то ли стены, то ли потолок, – а потом его догнали одновременно звук, запахи и боль.

Тело выбросило из зазора и швырнуло о стену. Удар был хороший, звенело и плясало все вокруг еще некоторое время. Ни о каком контролируемом прыжке и речи быть не могло, но он пока жив, и сейчас станет лучше. И обои знакомые над головой. Пахло горелым, но этот запах скоро ушел, осталось пыльное сухое солнце на паркете перед носом. И это было так знакомо, словно он всегда это знал, привыкал, и так прилип к этому воспоминанию, что не выбить, не отрезать, не забыть. Его старая квартира. Без мебели, без людей, без признаков жизни. Через несколько минут он пришел в себя. Звон в ушах утих, пропали и запахи. Солнце простреливало квартиру насквозь. Часовщик сидел на пыльном паркете, прислонившись к стене, в той самой комнате, в которой вырос. Узнал почти сразу – может, потому что лежал у той стенки, где стояла когда-то кровать, и из положения лежа… ну понятно. Здесь он играл, читал, учил уроки, вешал на стены плакаты со звездами. И даже следы должны были… Да, точно. Вон там висел метровый плакат с Гибсоном из второго «Безумного Макса». Сейчас только многочисленные дырки на обоях в тех местах, где были углы. Плакат вечно срывало сквозняком, и он снова и снова вешал его на тонкие булавки, которые отлично входили в зазор между обоями и бетонной стеной. А вон там висел Элвис и сбоку афиша Дракулы. И дверь, заклеенная этикетками от лимонадов и газировок. Без мебели комната смотрелась странно, как чужая.

Часовщик пошевелил руками и ногами. Отдало в спину, но это не страшно. Руки-ноги работали, и он, кряхтя, поднялся. От резкого подъема потемнело в глазах, голову повело, и он ухватился за стенку. И тут же понял, что это не его квартира, и комната не его, и никогда у него не было плаката с Мэлом Гибсоном, потому что с этим самым Гибсоном они почти ровесники, тот даже помладше. И обои на стенах чужие. И вообще комната не настоящая, потому что солнце светит как фонарь, и когда двигаешься, лучи все время направлены на тебя, как взгляд с портрета. И нет звуков, и чужое все неимоверно, почти до омерзения. «Нет никакой комнаты, – сообразил он наконец. – Я на мосту, меня поймало воспоминание из часов, надо возвращаться, и побыстрее!»

Круглую фарфоровую ручку на двери Часовщик рванул слишком сильно. Дверь распахнулась, и перепадом давления его бросило вперед, в черноту, в которой, как сахар в кофе, тут же растаяли все мысли, и на этот раз сознание погасло.

Захотелось есть. Это ясное и сильное чувство голода было первым, что Часовщик почувствовал, вылетев из зазора между живым и мертвым временем в еще одной квартире, на этот раз совсем незнакомой. Вылетел он сильно, проехался по длинному коридору, врезался головой во входную дверь, но почти ничего не почувствовал: ни боли, ни самого удара. Так включаешь кино по телевизору без звука, с середины, и не понимаешь ничего какое-то время. Но в животе заурчало, и Часовщик ощутил, что хочет есть прямо-таки зверски. Странный эффект после выныривания из прокола. Чьи-то кроссовки перед глазами, тапочки, перекошенный кухонный косяк, приоткрытая дверь в туалет.

Как во сне, поднял голову и сел. Звука по-прежнему не было, и он хлопнул в ладоши. Нет, не слышно ничего. Глухота облепляла и тормозила восприятие. Заболела голова, самую малость, на макушке. Он потрогал и обнаружил такую огромную шишку, что стало даже страшновато. Ну понятно. Боль проявлялась медленно, как будто затекала в тело через голову, и постепенно заполняла целиком. Вместе с болью проявились звук и запах. Пахло супом, и это было жестоко. Часовщик сглотнул слюну, огляделся, осторожно прошел по коридору. Нет, никого. Он так весело влетел сюда, что жильцы давно бы прибежали смотреть.

Крайний правый хронометр показывал час дня. Крайний левый – 10:35. Вот это раздвинуло! Что в итоге?

Часы в прихожей показывали 16:11. Это значило, что он отлетел в будущее почти на три часа! Однако. Календарь на стене в прихожей показывал вчерашний день, но это ни о чем не говорило: хозяева наверняка забывали его переводить. Чуть больше трех часов – не так уж и много. Часовщик прошел на кухню и выглянул в окно. Так, это где-то на Пресне, от Сокольников километров десять, и пахнет совершенно невозможно!

Он подошел к плите и потрогал большую кастрюлю. Цветастый эмалированный бок был горячим. Не колеблясь, Часовщик достал из шкафа тарелку, снял с крючка половник и налил себе супа. «Одуряюще пахнущего супа», – добавил он мысленно, работая ложкой. Потом отнес тарелку в раковину, тщательно вымыл и вернул на место в шкаф. Супа он не ел, наверное… Тут он серьезно задумался, подсчитывая, потому что получалось примерно полгода. М-да.

Пока сканировал местность и возмущения наслоений, чувствовал тепло в желудке и думал о разном. Немного о сыне и о том, как уберечь его от всех последствий; о жене, по привычке, совсем коротко и болезненно. О мальчишке, которого третий день не слышно и не видно. О том, что он выбрался в этот раз, и надо разобраться, как именно, потому что…

Адрес: Москва, Волков переулок, 21. Конечная точка оказалась ему неизвестна. Какой-то адрес, он не жил здесь никогда и даже не бывал, но это неважно. Если мост вытащил его сюда, значит, часы привязаны к этой точке. Он не любил вспоминать прежних хозяев часов. Нет, они не погибли от его рук и не стояли призраками за плечами. Но это были люди, которые добровольно отказались от обладания хроногенераторами, хотя знали об их достоинствах и возможностях. Хотелось сказать: слабаки! – но он знал, что это не совсем так. Все было сложнее, и вспоминать Часовщик не любил.