Время живое и мертвое - Роман Голотвин

не знаю, – тоскливо пробормотал Мишка. – Напрягают. В любом случае, надо уносить ноги. Сейчас я отпускаю тебя, ты берешь меня за руку, и мы весело и расслабленно идем к воротам, поняла?

– Поняла, – Даша повернула к нему лицо, взглянула серьезно и тревожно. – А потом?

– А потом придумаем, что делать. Слишком много всякого вокруг бродит. Я думал, заряжу часы, и будет все понятно, но…

– Как дед?

Это была Торгаева – ну да, а что он хотел? Даже сейчас, когда маятник судьбы только что пролетел мимо и еще сквозило по лицу от его огромной массы, ухнувшей в какой-то паре шагов, Дашка уже думала о другом. О том, что уже почти вылетело у него из головы.

– Я сделал что надо, вроде получилось. Все хорошо будет, – повторил он почти уверенно. – Может, уже погнали отсюда? Это ведь за нами приехали. Есть к кому подскочить, чтобы вопросов не задавали?

– С тобой везде вопросы будут.

Она снова выглянула, и озорная улыбка мелькнула на лице как солнечный зайчик.

– Все, зашли. Пойдем.

И тут он понял, что они все еще стоят, прижавшись друг к другу, и он обнимает ее. Стало неловко. Они отклеились друг от друга, и Даша вдруг толкнула Мишку в сугроб, захохотала и побежала по тропинке к воротам.

«Ей бы в разведку идти или на актерский», – подумал Мишка, вылезая из снега и отряхиваясь.

– Стой! – крикнул он. – Догоню же!

– Догони сначала! – прилетело в ответ. Мишка побежал следом.

Охранник так и лежал у шлагбаума, распластавшись на снегу и уставясь открытыми глазами в небо. Дашу передернуло и чуть не стошнило. Она стояла и смотрела, открыв рот, когда Щербинин добежал наконец до нее, схватил за руку и потащил за собой.

Бывают моменты, когда ты совершенно не понимаешь, что должен чувствовать. Что происходит? На короткий отрезок времени приходится так много разнополярных событий. Все перемешивается в голове, плохое и хорошее, облегчение и надрыв, нет даже четких мыслей, одни инстинкты и рефлексы. Кажется, это был автобус, подошедший к остановке, когда они пробегали мимо. И сейчас они стояли, держась за один поручень. Дашка просто прижалась, как котенок, спрятала лицо у Мишки на груди, закопавшись в куртку. Щербинин стоял с колотящимся сердцем, обнимая ее одной рукой, и не знал, что чувствует.

Только что спасенная жизнь деда, и тут же смерть охранника у ворот, просто потому что не открыл сразу, – это же не логично, как связать стражей и этих черных. Это они, понятно, за больницей следили, за ними следили, и сейчас, наверное, следят, и что делать дальше, сколько можно убегать, зачем нужно убивать… Получается, они могли их с Дашкой в любой момент прикончить – так какой смысл во всем этом, зачем прятаться, зачем так жить? Чертовы часы, если бы он не надел их тогда – да, эти чертовы часы во всем виноваты, как все глупо… Его затрясло, и Дашка испуганно отстранилась, не отпуская, а он прижал ее еще сильнее и смотрел-смотрел-смотрел куда-то за окно и не видел ничего.

За окном мелькали машины, дома, словно облитые искрящейся глазурью. Новогодняя Москва сыпала огнями и блестками, дробя огни фонарей в изморози на стеклах автобуса. Люди входили и выходили и толкали локтями и спинами. И так жутко одиноко было стоять в трясущемся транспорте, в толпе людей, и чувствовать миллионы нейтрино, прошивающие каждый миллиметр в этом городе. Вся земля неслась сквозь неощутимый нейтринный поток, и в этом сквозном полете он ощущал себя живым, горячим и абсолютно постоянным.

И прямо в этот момент Мишка осознал взаимосвязь событий, которые вели его все эти дни. Внезапно они стали ясны и понятны, как пример, из которого исчез неизвестный множитель. Все ниточки и узелки событий, крохотные доминошки, аккуратно выстроенные в причудливый узор и готовые тронуться и начать лавинообразное движение-падение… И точно так же сложно и непонятно ему пришлось бы объяснять, что именно он понял и как все устроено. Но теперь у него не осталось сомнений, что именно он, Михаил Щербинин, пятнадцати лет, пол мужской, темные волосы, непримечательная внешность, как раз и является тем, что движется и запускает все эти цепочки причинно-следственных связей. Не они, эти странные вершители со своей системой, которые пытаются найти его и управлять им; наоборот – это он средоточие управления. Он ключ. И каждый его шаг, каждое действие рождает веер разных последствий. При этом он сам понятия не имеет, что нужно делать дальше.

Автобус тряхнуло, и Даша ухватилась за него сильнее. Пора было выходить: они ехали слишком долго. Непредставимо долго, он даже не запомнил сколько.

– Выходим. – Михаил провел по Дашкиным волосам и заметил, что она прислушивается. Косит в сторону глазом и словно пытается разобрать что-то неслышное в шуме, за гудением мотора, скрипами и шорохами.

– Выходить надо, пошли! – повторил он и потянул девушку к выходу.

Домофон пиликал, но никто не отзывался и не открывал.

– Да быть того не может, офигела, что ли? – Торгаева еще раз вдавила кнопку звонка. – Когда угодно, но только не в собственный день рождения!

Звонок прервался, трубку сняли, и тут же в динамик выплеснулась музыка, голоса, кто-то протяжно выл и смеялся, и сквозь всю эту шумовую завесу пробился Евкин голос:

– Кто там? У нас все дома!

– Открывай, ворона, – заорала Даша, пытаясь перекричать музыку, – я с подарком!

Радостно запиликал сигнал, замок щелкнул.

Они поднимались по лестнице, держась за руки.

– Нам бы тихое безопасное место… Блинский! Мать драконов, ты, конечно, придумала…

– Не ной, сейчас там самое тихое и самое безопасное место для нас. Евка разбежалась с Игорем неделю назад, а теперь гуляет как в последний раз. Либо они помирились, либо мы попали на праздник скорби.

Перед нужной дверью Торгаева остановилась и повернулась к Михаилу.

– Слушай, они тебя не знают, я скажу, что ты мой парень, – Даша внимательно смотрела ему в глаза. – Не нужно возражать, не нужно меня специально обнимать и что-то демонстрировать, хорошо? Будут спрашивать, где познакомились, – молчи, я сама сочиню что надо. Мы потусим, и есть я хочу жутко на самом деле. Потом все уйдут, и мы решим, что делать. Евка, конечно, ворона редкостная, но нормальная. До завтра осядем тут, а потом видно будет.

За дверью громыхала и все время менялась музыка. Что-то упало в прихожей, и кто-то засмеялся. Мишка, наблюдавший, как быстро Торгаева пришла в себя, как ловко и уверенно она все расписала, поднял руки:

– Я вообще молчу, веди.

Звонок задребезжал резко, и Даша не отпускала его