Из ада с любовью - Эрих Келлер

растворится в глубине квартала вместе с ребенком. И тогда лишь полиция и кураторы помогут ее разыскать. А может, и не помогут, если она уйдет из города. Тони обошел лавочку и встал перед приемной матерью человеческого детеныша. Конечно, нет никаких гарантий, что младенец – ребенок жирной Бетти.

– И как быстро он отучится кричать, если при каждой попытке затыкать ему рот? – спросил Тони вполне миролюбиво.

Волчица глянула на него исподлобья и приподняла верхнюю губу. Она была немолода – в бабушки младенцу пока не годилась, но и для матери казалась чересчур матерой. Чуть-чуть моложе миссис Симпсон… Между ними Тони не нашел ничего общего – кроме высокомерия в отношении к особям мужского пола.

– За несколько часов, – соблаговолила ответить приемная мать с необычайным презрением.

Значит, ребенок попал к ней сегодня… Может, это не тот младенец, которого Тони ищет? Впрочем, разницы никакой – это не моро-волчонок.

– Зачем вам ребенок? Ведь кураторы сразу опознают в нем человеческое дитя…

– Моро-волки считаются самыми лучшими приемными родителями для подкидышей, – фыркнула волчица. – В наш квартал малолетние потаскухи несут детей со всего Лондона, и кураторам это известно. Лучше, чем у нас, ребенку нигде не будет.

– Но жирная Бетти не собиралась отдавать вам ребенка. Она любит его, он – единственное счастье ее жизни.

– Ей стоило лучше за ним присматривать. Если бы не волки, он сейчас был бы мертв, – с негодованием вставила волчица, качавшая коляску, – она была намного моложе свой товарки.

– Бетти слишком хорошо думала о людях, была слишком доверчивой – это единственная ее вина. К сожалению, теперь людям она доверять уже не будет.

– И правильно, – усмехнулась волчица. – Пусть приходит сюда сегодня на рассвете. Я буду ее ждать. Хотелось бы убедиться, что это именно ее ребенок.

– Спасибо. – Тони раскланялся с искренней признательностью. И решил не испытывать судьбу, расспрашивая о том, что произошло с младенцем, – волчица могла и передумать.

Завалившись в барак к Кире в три часа ночи, Тони не собирался будить всех его обитателей, но дверь к О’Нейлам была заперта изнутри: пришлось стучать – и довольно громко. Сначала открылась соседняя дверь, откуда Тони посоветовали пойти проспаться, потом из-за двери напротив донеслось обещание встать, и только после этого миссис О’Нейл тихо спросила, кого к ним принесла нелегкая. Если бы Тони знал, где живет жирная Бетти, то обошелся бы без помощи Киры.

Дверь в комнату жирной Бетти была не заперта, в ней остро воняло мочой, блевотиной и джином. Жирная Бетти, пьяная как сапожник, спала беспробудным сном возле собственной кровати, обнимая задние колеса дешевой детской коляски, по-мещански украшенной многочисленными оборочками и кружевами. Не такая уж она была жирная – пухленькая и упругая.

Разложенные на прибранной кровати ползунки и распашонки – будто в музее – тронули бы сердце самого закоренелого циника.

– Убивается-то как… – пробормотала Кира. – Бедная…

Конечно, убивалась по ребенку Бетти своеобразно, но какая разница, как проявляется человеческое горе, – оно от этого горем быть не перестает.

Первое, что сделал Тони, – одернул задравшуюся чуть не на спину юбку бедняжки. Попытки ее разбудить не дали результата, пришлось повернуть ее лицом к себе – оно было опухшим от джина и слез – и как следует встряхнуть.

– Катитесь ко всем чертям… – пробормотала Бетти, не открывая глаз.

Пожалуй, увидев убитую горем мать в таком виде, волчица ребенка ей не отдаст… До рассвета оставалось часа четыре.

– Ах ты ж дура… – процедил Тони сквозь зубы.

Попытки макнуть ее головой в раковину с холодной водой не сильно помогли, Тони закинул бесчувственное тело на плечо и потащил несчастную мать на первый этаж, в душевые. Поскольку, нажравшись, бедняжка намочила трусики (юбку и чулки), душ был непременной процедурой приведения ее в человеческий вид.

Ни одной ванны в бараках не было, ничего больше не оставалось, как принять холодный душ вместе с жирной Бетти.

– Не, а ты чё, в одежде будешь ее мыть? – спросила по дороге Кира, едва поспевавшая за Тони: может, такой уж жирной Бетти и не была, но вес имела не маленький, отчего он спешил.

– Пожалуй, нет, – хмыкнул Тони.

– А… А как жа?.. Она жа ж женчина…

– Думаю, ей все равно.

– А… А в мужском душе или в женском?

– В том, который ближе.

– А вдруг она проснется? – не унималась Кира.

– Я надеюсь.

– Не, ну а она ж тада тебя увидит.

– Ей не впервой.

– А тебе?

Тони уже хотел небрежно ответить, что ему тоже, но сообразил, к чему ведут расспросы Киры.

– Ревнуешь, что ли?

– Ты чё? К жирной Бетти? Не, я просто. Я думала, можа те помочь надо. Не, ну я тада в колидоре подожду.

– Поможешь ее раздеть.

Бедняжку Бетти вырвало, когда Тони опустил ее с плеча на скамейку в раздевалке, – хорошо, что не раньше. Действие джина на женщину много отвратительней, чем на мужчину, – или так кажется? Как назло, женщины быстрей поддаются пагубному пристрастию к бутылке.

Складывалось впечатление, что водопровод в барак проводили римляне, – такими ржавыми там были краны и трубы, такой битой плитка на полу и стенках. Вода имела подозрительный рыжеватый цвет и слегка попахивала канализацией. Из горячего крана лилась тонкая тепленькая струйка…

От крепких ругательств жирной Бетти покраснел бы не только кэбмен, но и его лошадь… Сопротивляться Бетти не могла, а потому выражала протест лишь словесно – впрочем, довольно вяло, машинально, что производило особенное впечатление. Доктор Фрейд сделал бы из этого выводы о сексуальной подоплеке женского бессознательного, Тони же решил, что грязные словечки давно потеряли для Бетти свой сакральный смысл, стали обыденными, как грязная вода в душе.

Он вытащил ее в раздевалку, когда она окончательно проснулась и разревелась, – сначала потому, что ей было холодно и плохо. У нее посинели губы и зуб на зуб не попадал (так же как и у Тони), но, немного протрезвев, Бетти вспомнила, зачем так надралась, и заплакала совсем иначе – горько и страшно. Тони не хотел ее обнадеживать – жестоко дать человеку надежду, которая может не оправдаться, но без этой надежды привести ее в чувства вряд ли бы удалось.

Прежде чем вытереться самому, он как следует растер Бетти полотенцем: красивая упругая кожа загорелась румянцем, нежным, как бархатные лепестки роз… Надо же, а она продает столь чудное тело за бесценок…

– Прекрати реветь и одевайся, – велел ей Тони, растираясь полотенцем и стуча зубами. – Мы сейчас поедем в волчий квартал, волки вчера спасли украденного ребенка. Я не знаю, твой ли это