Имперский повар 7 - Вадим Фарг

— Зрители в первом ряду с попкорном, — резюмировал я. — Ладно, Кирилл. Спасибо, что сказал. И… спасибо, что не продал.

— Я за Настю порву любого, Игорь. Даже тебя, если обидишь её.

— Учту, — серьёзно ответил я. — Я подъезжаю. Буду через час.

— Ждём. Настя места себе не находит. Только… не пугайся, ладно?

— Чего не пугаться?

— Сами увидите. До связи.

Он повесил трубку. Я остался сидеть в «тишине», чувствуя, как тревога начинает сжимать желудок ледяной рукой. «Не пугайся». Что это значит?

Поезд дёрнулся и начал замедляться. За окном поплыли серые бетонные заборы промзоны, склады, занесённые снегом пути. Зареченск.

На перроне было пусто и холодно. Ветер здесь был злее, чем в Стрежневе, он пробирался под пальто, кусая за бока, словно проверял на прочность: «Ну что, столичная штучка, не забыл, как мы тут живём?».

Я поёжился, поднял воротник и пошёл к стоянке такси.

Машин было мало. Пара убитых «Жигулей» и старая, видавшая виды «Волга» с шашечками на крыше. Водитель, пожилой мужик в кепке-аэродроме, курил, выпуская дым в морозное небо.

— До центра, — бросил я, садясь на заднее сиденье. — Кафе «Очаг».

— Знаем такое, — кивнул водитель, выбрасывая окурок. — Вкусно там кормят.

Мы ехали по знакомым улицам. Снег здесь не убирали до асфальта, как в Стрежневе, а просто сгребали к обочинам, образуя белые коридоры. Дома были ниже, вывески скромнее. Никакой пафосной иллюминации, только жёлтый свет фонарей и редкие гирлянды в витринах.

Но в этой простоте была своя красота. Суровая и настоящая.

— Дороги, конечно, дрянь, — ворчал таксист, объезжая очередную яму. — Градоначальник наш, Белостоцкий, всё обещает починить, да только обещанного три года ждут. Зато ёлку на площади поставили богатую, с блестящими шарами. Светится, зараза, а под ногами лёд.

Я слушал его бурчание и понимал: я скучал. Скучал по этому ворчанию, по этим ямам, по запаху дешёвого бензина в салоне. Здесь всё было понятно. Здесь враг был врагом, яма была ямой, а не замаскированной ловушкой с двойным дном.

— Приехали, — таксист притормозил у знакомого крыльца.

Я расплатился, оставив щедрые чаевые, и вышел на улицу.

Здание выглядело так же, как я его оставил, но что-то неуловимо изменилось. Вывеска горела ярче. Крыльцо было вычищено до блеска, ни льдинки. Окна светились тёплым светом, обещая уют и спасение от холода.

Я стоял на тротуаре, не решаясь войти.

Было раннее утро, посетителей ещё не было. Через большое витринное окно я видел зал.

Там, внутри, кипела жизнь. Даша, рыжая бестия, носилась с подносами, расставляя салфетницы. Неуклюжий Вовчик тащил ящик с продуктами в сторону кухни.

А потом я увидел Настю. Она стояла у дальнего столика, протирая столешницу. Медленно и методично, словно робот.

Я подошёл ближе к стеклу. И замер. Кирилл был прав. Пугаться стоило.

Моя сестра, моя маленькая, всегда улыбчивая Настя, выглядела как призрак. Она похудела. Тёмное форменное платье висело на ней, как на вешалке. Под глазами залегли глубокие тени, которые не могла скрыть даже косметика. Лицо было бледным, почти прозрачным, с заострившимися чертами.

Она остановилась, опираясь рукой о стол, словно у неё закружилась голова. Прикрыла глаза. В этой позе было столько усталости и столько безмолвной тяжести, что мне стало физически больно.

Она тянула этот воз одна. Пока я играл в кулинарного бога в Стрежневе, пока я танцевал вальсы с бывшими шпионками и варил супы для критиков, она здесь, в Зареченске, держала оборону. Против бандитов. Против проверок. Против бесконечного потока проблем.

Она не жаловалась, говорила по телефону бодрым голосом: «Всё хорошо, братик».

Всё хорошо.

Настя открыла глаза, вздохнула, выпрямилась через силу и снова принялась тереть стол. С той самой упрямой злостью Белославовых, которая заставляет нас стоять, когда другие падают.

Я толкнул дверь. Колокольчик над входом звякнул, разрезая тишину.

Настя вздрогнула и обернулась. Её глаза расширились, а тряпка выпала из рук.

— Игорь? — её голос дрогнул.

— Привет, сестрёнка, — тихо сказал я.

Секунда, и она сорвалась с места. Я едва успел распахнуть руки, как она врезалась в меня, уткнувшись лицом в грудь. Она была пугающе лёгкой. Сквозь слои одежды я чувствовал, как дрожат её плечи.

— Ты приехал… — шептала она, сжимая лацканы моего пальто. — Ты правда приехал…

Из кухни выглянула рыжая голова Даши. Её глаза округлились, рот приоткрылся в беззвучном «Ох!». Следом показался Вовчик с мешком картошки на плече. Удивительно, как он смог подтянуться за то время, что мы не виделись. Теперь я не мог назвать его парнишкой, он разросся в плечах, а в глазах появился уверенный мужской взгляд. Увидев меня, он просиял так, что в зале стало светлее, и чуть не уронил свою ношу.

— Шеф! — гаркнул он. — Вернулся!

Этот крик разрушил оцепенение. Настя отстранилась, торопливо вытирая глаза тыльной стороной ладони, пытаясь вернуть себе вид строгого управляющего.

— Ты… ты голодный? — суетливо спросила она. — Мы ещё не открылись, но я сейчас… я быстро…

Я посмотрел на неё. На синяки под глазами. На дрожащие руки. На Дашу, которая тоже выглядела так, словно только что вернулась с фронта. На Вовчика, который, несмотря на улыбку, припадал на левую ногу.

— Отставить, — скомандовал я. Мой голос прозвучал жёстко, но это была не злость. Это была команда на перегруппировку.

Я снял пальто и небрежно бросил его на вешалку. Следом полетел шарф.

— Фартук, — протянул я руку, не глядя.

Даша, опомнившись первой, метнулась к стойке и бросила мне мой старый фартук. Я поймал его в воздухе, завязал на поясе привычным движением и глубоко вдохнул.

— Смена караула, — объявил я. — Настя, марш за кассу и сидеть. Никаких тряпок, никаких подносов. Ты мозг, а не руки. Вовчик на нарезку, мне нужно ведро лука, и чтобы через пять минут я плакал от умиления. Даша на заготовках.

— А ты? — спросила она, уже хватаясь за нож.

— А я на горячее, — я шагнул на кухню. — Сегодня у нас не высокая кухня. Сегодня мы кормим своих.

* * *

Я достал из холодильника свиную шею. Мясо было плотным, с красивыми прожилками жира.

— Жаркое, — решил я вслух. — В горшках. По-деревенски.

Люди в Зареченске мёрзли. Мороз в этом году стоял лютый, а коммунальщики, как всегда, проиграли войну зиме. Людям нужно было не карпаччо