Имперский повар 7 - Вадим Фарг

— Береги свой огонь. Он тебе понадобится. Тьма сгущается не только в лесу, но и там, где камень и железо.

— Что мне делать? — крикнул я, чувствуя, как образ поляны начинает таять, растворяясь в белой мгле.

— Корми, — её голос стал тихим, как эхо. — Корми тех, кто голоден. И не дай своему сердцу остыть. Я проснусь, когда соки земли снова пойдут вверх. Жди весны…

Она исчезла, растворилась в сугробе, стала частью зимнего пейзажа.

Я проснулся, рывком сев на кровати. За окном была ещё ночь, но фонарь освещал падающий снег.

«Жди весны».

Легко сказать. До весны нужно ещё дожить.

* * *

Утро третьего дня было серым и колючим. Таксист уже ждал у крыльца, мотор тарахтел, выпуская клубы сизого дыма.

Настя поехала меня провожать.

Вокзал Зареченска был таким же, как и весь город — старым, немного обшарпанным, но надёжным. Мы стояли на перроне, кутаясь в воротники. Поезд на Стрежнев уже подали, проводники проверяли билеты, пассажиры суетились с чемоданами.

У меня с собой была только небольшая сумка.

Настя молчала. Она держалась молодцом, не плакала, но я видел, как дрожат уголки её губ. Она снова оставалась одна. Ну, почти…

— Ну, вот и всё, — я повернулся к ней, стараясь говорить бодро. — Отпуск закончен. Труба зовёт, графья ждут.

— Ты береги себя там, — она поправила мне шарф. — Не лезь на рожон. И ешь нормально. А то сапожник без сапог, повар без обеда.

— Буду есть, обещаю. У меня теперь Крот есть, он проследит.

Повисла пауза. Та самая, тяжёлая вокзальная пауза перед расставанием.

— Игорь… — она подняла на меня глаза. В них было столько надежды, что мне стало больно. — Ты ведь… ты ведь не приедешь на Новый Год?

Я мог бы соврать. Сказать «постараюсь», «может быть». Дать ей эту сладкую пилюлю лжи. Но я обещал себе, что сестрице врать не буду.

— Нет, Настён, — я покачал головой. — Не приеду.

Она опустила плечи, словно из неё выпустили воздух.

— Я так и думала. Работа.

— Не только. Там война, Настя. Сейчас самый пик. Яровой, Свечин, открытие кафе, запуск «Академии»… Если я уеду сейчас, они сожрут всё, что я построил. Я не могу оставить позицию.

— Я понимаю, — тихо сказала она. — Ты должен. Просто… первый Новый Год без тебя. Пусто как-то будет в «Очаге».

Объявили посадку. Металлический голос диспетчера прозвучал как приговор.

Я посмотрел на сестру. Маленькая и хрупкая, в старом пуховике. Я не мог позволить ей встречать праздник в одиночестве, глядя на пустой стул.

Взял её за руки.

— Послушай меня, — я заглянул ей в глаза. — Я не приеду. Это правда. Но это не значит, что мы не будем вместе.

— В смысле? — она шмыгнула носом. — По видеосвязи? У нас интернет виснет, когда снег идёт.

— У меня есть идея. Я всю ночь думал. И придумал план.

— Какой план?

Я хитро улыбнулся, чувствуя, как внутри разгорается тот самый азарт, который бывает перед подачей сложного блюда.

— Сейчас не скажу, сглазить боюсь. Но обещаю: этот Новый Год ты запомнишь. И Даша, и Вовчик, и даже Кирилл твой.

Проводница у вагона уже махала флажком, торопя отстающих.

— Иди, опоздаешь! — Настя подтолкнула меня к вагону.

— Жди звонка! — крикнул я, запрыгивая на подножку. — Тебе обязательно понравится!

Поезд дёрнулся и медленно пополз вдоль перрона. Я стоял в тамбуре, глядя через стекло на удаляющуюся фигурку сестры. Она махала рукой, пока поезд не скрылся за поворотом.

Я прислонился лбом к холодному стеклу. План был безумным и рискованным. Дода меня убьёт, а Лейла, скорее всего, попытается отравить.

Но семья — это не те, с кем ты живёшь под одной крышей. Это те, ради кого ты готов перестроить крышу над всем миром. Секрет хорошего праздника не в том, где ты его встречаешь, а в том, кто сидит с тобой за одним столом. И я собирался накрыть этот стол так, чтобы даже граф Яровой подавился от зависти.

* * *

Ночное кафе похоже на театр после премьеры. Тени в углах становятся гуще, запах еды смешивается с холодком пустых залов, а тишина давит на уши сильнее, чем шум полной посадки.

Я сидел за лучшим столиком «Империи Вкуса». Перед мной стояла полная парадная сервировка, которую Лейла притащила из своих запасов или, может, украла из музея, я не уточнял. Хрусталь сверкал, а серебро отбрасывало злые блики.

— Ты держишь бокал как гранату, у которой только что выдернул чеку, — голос Лейлы разрезал тишину. Она стояла надо мной, скрестив руки на груди. — Расслабь кисть. Это шампанское, а не взрывной коктейль.

Я послушно разжал пальцы, позволяя ножке бокала скользнуть чуть ниже.

Внутри меня шла гражданская война.

Арсений Вольский, сорокалетний московский ресторатор, который кормил олигархов и звёзд эстрады, прекрасно знал, как держать этот чёртов бокал. Он знал, что рыбу едят специальным ножом, похожим на лопатку, а устричную вилку нельзя путать с десертной. Мои пальцы помнили тяжесть дорогого серебра, спина сама хотела выпрямиться в струну, а уголки губ сложиться в дежурную, светскую полуулыбку.

Но Игорь Белославов, двадцатидвухлетний парень из Зареченска, выросший на борщах и котлетах в закусочной, этого знать не мог. Для него три вилки слева от тарелки были ребусом, а не инструментом.

И мне приходилось играть роль идиота. Ну, не совсем полного, всё же такой человек не смог бы пробиться столь высоко, как я. Однако показать всё, на что я способен, тоже не имел права.

Я намеренно ссутулился, позволив плечам опасть. Схватил вилку для рыбы всей пятернёй, как лопату.

— Так? — спросил я, глядя на Лейлу снизу вверх.

— Господи, — она закатила глаза и постучала веером по моему плечу. — Ты безнадёжен. Это рыбная вилка, Игорь! Ты сейчас пытаешься заколоть воображаемый стейк трезубцем Посейдона.

— Какая разница? — буркнул я, стараясь, чтобы голос звучал достаточно обиженно. — Железо есть железо. В рот влезает и ладно.

— На балу у Ярового «разница» может стоить тебе репутации, — отрезала она. — Или жизни. Если ты возьмёшь не тот прибор, на тебя посмотрят как на грязь. А если ты оскорбишь кого-то жестом, то вызовут на дуэль. И поверь, они не будут драться на половниках.

Она обошла стол,