Имперский повар 7 - Вадим Фарг

— Ещё раз. Спина прямая. Взгляд поверх голов, но не в потолок. Ты не мух считаешь, ты оцениваешь обстановку.

Я выпрямился, но не до конца. Оставил лёгкую, едва заметную сутулость человека, привыкшего стоять над плитой, а не на паркете. Это было самым сложным — сдерживать собственную память. Моё тело хотело двигаться грациозно, профессионально. Мне приходилось насильно делать его деревянным.

— Ты учишься пугающе быстро для парня, который, якобы, слаще морковки ничего не ел, — заметила Лейла, прищурившись. — Иногда мне кажется, что ты просто издеваешься надо мной.

— Я просто внимательный, — парировал я, снова хватаясь за бокал. На этот раз чуть правильнее, но всё ещё с налётом «простоты». — У меня хорошая моторика. Нож, вилка, скальпель; принцип один.

— Ладно, допустим. С посудой мы, может быть, не опозоримся. Теперь самое важное. Магия.

Я напрягся. Вот здесь мне притворяться не нужно было. В вопросах магического этикета Арсений Вольский был таким же профаном, как и Игорь Белославов.

— Я думал, мы просто едим и танцуем, — сказал я.

— Ты идёшь в улей, Игорь. Там каждое движение крыла имеет значение. Встань.

Я встал, и Лейла подошла вплотную.

— Поклон, — скомандовала она.

Я кивнул головой, как делал это на тренировках.

— Нет! — она резко остановила меня рукой, не касаясь. — Забудь про градусы, о которых я говорила раньше. Это для обычных людей. С магами всё иначе. Ты должен чувствовать давление.

— Какое давление? Атмосферное?

— Давление ауры. Представь Ярового. Он вдавит тебя в пол одним взглядом.

Она положила руки мне на плечи и с силой надавила. Но через несколько секунд отступила.

— Правило простое: ты кланяешься ровно настолько, чтобы компенсировать давление. Если ты согнёшься ниже, чем давит его аура, то признаешь себя рабом. Ты покажешь, что его магия сломала твой стержень. Это позор.

— А если я поклонюсь выше? — спросил я.

— Это вызов. Это значит, что тебе плевать на его силу. Ты ставишь блок. Для графа это равносильно пощёчине. Ты должен найти баланс. Как на канате. Чувствуешь давление, пружинь. Уступай, но не ломайся.

Я потёр шею. Механика оказалась сложнее, чем сопромат. Конечно, моя родная магия мне в этом поможет, но знать-то что да как я обязан.

— Хорошо. Пружинить. Что ещё?

— Руки, — Лейла указала на мои ладони. — Никогда, слышишь, никогда не касайся чужих рук без перчаток, если на них есть родовые перстни.

— Почему? Проклянут?

— Хуже. Родовой перстень — это концентратор. Если ты коснёшься его голой кожей, защита рода может расценить это как попытку кражи силы. Тебе просто отсушит руку. Или выброс энергии сожжёт тебе нервные окончания.

Я посмотрел на свои пальцы. Мои главные инструменты. Потерять чувствительность для повара — это конец.

— Понял. Руки держу при себе. Или в карманах.

— В карманах держать руки при графе — это моветон, — хмыкнула Лейла. — Просто держи дистанцию. И следи за бокалами.

Она взяла со стола фужер.

— Если тебе предлагают тост и держат бокал за чашу — это предложение дружбы, интимное, близкое. Если за ножку — светская формальность. А если за основание, вот так… — она перехватила бокал за самый низ, — это значит, что человек закрыт. Он не хочет обмениваться энергией даже через вино. Не вздумай чокнуться с ним краем бокала, это агрессия. Только донышком о донышко.

У меня голова пошла кругом. Я думал, кухня — это сложно. Но там хотя бы понятно: горячее обожжёт, острое порежет. А тут минное поле, замаскированное под банкет.

— Я запомню, — соврал я. — Надеюсь.

Я потянулся к графину с водой, чтобы смочить горло. Взял хрустальный бокал. Свет люстры преломился в гранях, рассыпаясь на радугу.

Автоматически, не задумываясь, я поднёс бокал к глазам. Чуть повернул, ловя луч. Щёлкнул ногтем по краю. Звук был чистым и долгим, с едва заметным металлическим обертоном.

— Свинец, — пробормотал я. — Двадцать четыре процента, классика. Но вот здесь, у основания ножки, пузырёк воздуха. Второй сорт.

Я осёкся. В тишине зала мой голос прозвучал слишком уверенно. Слишком профессионально.

Я медленно опустил бокал и встретился взглядом с Лейлой. Она смотрела на меня, как на шпиона, который только что спалился на мелочи. Её глаза сузились, превратившись в две тёмные щели.

— Откуда? — тихо спросила она. — Откуда парень из провинциальной дыры, который жарил котлеты для дальнобойщиков, знает про процент свинца в хрустале и умеет находить дефекты литья на глаз?

Чёрт. Арсений, ты идиот.

Мозг заработал в аварийном режиме. Отрицать бессмысленно. Нужно перевернуть ситуацию. Сделать из ошибки фишку.

Я криво усмехнулся и небрежно поставил бокал на стол.

— Поварская деформация, Лейла. Ты думаешь, я только мясо щупаю?

— Объяснись.

— Когда ты покупаешь посуду для своей забегаловки на оптовом рынке, тебя пытаются надуть все. Цыгане, китайцы, местные барыги. Впаривают стекло по цене хрусталя, гниль по цене свежака. Я научился видеть грязь. Сколы, трещины, пузыри. Я ищу дерьмо даже там, где его нет. Это рефлекс. Если тарелка с браком, то она лопнет на столе. Если стакан с пузырём, он треснет в руке гостя. Я просто… параноик.

Я посмотрел на неё с вызовом.

— Хочешь выжить в кулинарном бизнесе, умей отличать золото от самоварного блеска. Иначе разоришься за неделю.

Лейла молчала несколько секунд, взвешивая мои слова. Напряжение понемногу спадало. Объяснение звучало логично. Грубо и приземлённо, в моём стиле.

— Параноик, значит… — протянула она наконец. — Может, это и к лучшему. Параноики живут дольше.

Она устало потёрла виски.

— Ладно. На сегодня хватит, я устала. И ты, кажется, уже переполнился информацией.

— А костюм? — напомнил я.

— Ах да. Костюм.

Она кивнула на вешалку в углу, накрытую чехлом.

— Соломон прислал его час назад. Сказал, что это его лебединая песня. Примерь.

Я взял чехол. Он был тяжёлым.

Ушёл в кабинет переодеваться. Ткань была плотной и прохладной. Белый цвет слепил даже в полумраке. Соломон сдержал слово. Это был мундир.

Строгий воротник-стойка, расшитый золотой нитью. Двубортная застёжка. Брюки с идеальными стрелками.

Я застегнул последнюю пуговицу под горлом. Воротник плотно обхватил шею, заставляя поднять подбородок. Спина выпрямилась сама собой. Этот костюм не терпел сутулости. Он требовал осанки.

Посмотрел в зеркало на двери шкафа.

Игоря Белославова там не было. Исчез уставший парень с синяками под