Лемони, или Тайны старой аптеки - Владимир Торин

Устало опустившись в кресло у камина, он задумался: «Они точно где-то здесь! Не таскает же их Лемюэль с собой или…»

И тут его посетила мысль, от которой он даже заскрипел зубами: «Ну конечно! Конечно, Лемюэль держит их где-то под рукой! Он же готовит свои чудодейственные сыворотки, используя прописи, – зачем ему волочиться за ними сюда каждый раз? А это значит…»

Это значило, что Джеймс напрасно подстраивал усыпление мадам Клопп, воровал ключи и пробирался в комнату прадедушки! Все было зря!

– Ну я и дурак! – воскликнул Джеймс. – Если бы я только подумал заранее!

В гневе он откинулся на спинку, и тут неожиданно что-то, стукнув его по плечу, упало на пол.

Джеймс поднялся. На ковре лежала отвалившаяся от спинки плоская буква из названия корабля.

– Ну вот, – проворчал он, – сломал прадедушкино кресло…

Подобрав букву, Джеймс увидел, что с ее тыльной стороны торчит штырек: можно вставить букву туда, где она была, – и никто не заметит.

Он уже собирался вернуть ее на место и просто застыл.

«Это же „н“! А что, если?..»

Решив проверить свою догадку, Джеймс подошел к кровати. Размер буквы совпадал с размерами тех, что были на боковине, но более того – на месте недостающей «н» проглядывало круглое отверстие.

Недолго думая, Джеймс разместил букву, штырь дошел до упора – и в тот же миг в комнате раздался скрип.

Джеймс испуганно попятился.

Кровать ожила! Хотя правильнее будет сказать, что ожил лишь элемент ее отделки, но менее поразительным от этого зрелище не стало.

Скрипя и потрескивая, щупальца, обвивавшие столбики полога, расплелись и потянулись вниз. Всего за несколько мгновений конечности резного осьминога ушли вглубь панели изножья и исчезли, оставив после себя лишь круглое окошко, – морское чудовище будто скрылось в пучине. Что-то щелкнуло, а затем изножье, отсоединившись от кровати, откинулось на петлях. Из образовавшегося углубления вырвалось облако пыли, и все затихло.

Джеймс потрясенно заглянул в нишу. В «логове» осьминога стоял старый моряцкий рундук с золочеными уголками.

«Нашел! Я тебя нашел!»

Взявшись за ручки, Джеймс вытащил тяжеленный ящик из ниши, после чего поднял крышку и благоразумно отстранился – в воздух взвилось очередное облако пыли. Разогнав его рукой, он наконец смог изучить содержимое рундука.

Внутри лежали: какие-то механизмы, вероятно навигационные; несколько пожелтевших от времени и перевязанных лентами свитков, которые представляли собой морские карты; пара старомодных кремневых пистолетов; два мешочка с чужеземными монетами; десяток заткнутых пробками пустых склянок со следами прежде наполнявших их зеленых жидкостей. А еще…

«Это они! Как же их много…» – пронеслось в голове, и дрожащей от волнения рукой Джеймс вытащил одну из хранившихся в рундуке тетрадей.

Радовался он, впрочем, напрасно. Открыв тетрадь и пробежав взглядом несколько страничек, Джеймс понял, что нашел вовсе не аптекарские прописи, а обычный дневник, в котором прадедушка описывал события из своей жизни.

Если бы разочарование вдруг приобрело форму человека и стало мистером Разочарование, то этот мистер сейчас непременно возопил бы, всплеснул руками и принялся рвать на голове волосы.

С трудом сдержав порыв последовать его примеру, Джеймс пролистал дневник и отметил, что несколько страниц вырвано. Найдя самую последнюю запись, он прочитал:

«11 елльна 1830 года. Габен.

Первый детский крик снова раздался в моей аптеке. Новый Лемони и с ним новое поколение нашей семьи увидели свет.

Это последнее поколение, которое я застану. Украденные у времени силы оставляют меня. Час, когда я уйду, близок. Пройдет день или два, не более, и мое пропитанное лекарствами сердце остановит свое биение, а глаза, наблюдавшие этот мир сто двадцать четыре года, закроются.

На радость наследнику. Леонард ждет моего последнего мгновения и уже не скрывает своих чувств. Я знаю… Я слышу, как он шепчет: „Уже скоро… скоро…“ Так же ждал и шептал его отец. И его отец, и те Лемони, что были до него. Они все ждали, но я пережил их всех, и именно Леонарду суждено было дождаться.

Я ухожу… покидаю их, оставляю свою аптеку. Леонард – не худший Лемони, но и не лучший: были и более талантливые, амбициозные, прожженные. Вспомнить только хитреца Лестера, который хотел меня отравить, а ненароком отравился сам. Отравился так же, как и прочие бездари и зануды, которые носили мою фамилию и которые мне наскучивали… Каждый из них втайне ненавидел меня, завидовал мне. Глядя на них с высоты своего стула в аптеке, я чувствовал, как их изнутри жжет желание избавиться или, как сказал перед смертью Лестер, освободиться от меня. Что ж, они должны быть мне благодарны: я освобождал их – всего капелька моего любимого яда…

Леонарду просто повезло, что новый Лемони родился только сейчас, когда я слаб, когда у меня больше нет сил даже на то, чтобы замешать яд. Леонард будто намеренно все так подстроил: видимо, догадался, что он перестанет быть мне нужен, как только появится наследник. Жаль оставлять мое детище Леонарду, но утешает хотя бы то, что после него за стойку аптеки встанет его сын…

О, Лазарус… В тот же миг, как его принесли ко мне… В тот же миг, как я его увидел, меня охватило оцепенение. Это был он! В этом беспокойном, ворочающемся комочке я распознал искру. Именно его я ждал все эти годы! Он забрал мой худший страх – что я уйду, так и не дождавшись достойного, и придется вручать мои знания и мою память этому бесхребетному, жалкому Леонарду.

Я ухожу со спокойным сердцем спустя столько лет гниения в этом неблагодарном городе.

Я ухожу… но ненадолго. Я скоро вернусь…»

Записи оборвались.

Джеймс какое-то время еще глядел на зеленые чернильные строки. Он просто не верил в то, что прочитал. Прадедушка! Может быть, он и был великим, как считал Лемюэль, но при этом он оказался еще и отвратительным человеком. Судя по записи в дневнике, он травил своих наследников, как только они ему наскучивали и у них появлялся сын! Ужасно! Мерзко! Подло!

А что он имел в виду, отмечая, что скоро вернется?

Джеймс испуганно оглядел комнату.

«Это же невозможно! Или все же?..»

С этим гениальным человеком, сумевшим остановить кошмарную эпидемию, ничего нельзя было сказать наверняка.

Джеймс нашел в записи фрагмент, который выделил для себя особо: «Он забрал мой худший страх