Промышленная революция - Денис Старый

А так, двенадцать — число библейское, светлое. Если мы начнем работать плодотворно и действительно добьемся улучшения благосостояния русского народа, то ассоциация в умах возникнет самая что ни на есть правильная и спасительная.

Тишина в зале стала почти звенящей. Я прервал её, заговорив негромко, но так, что каждое слово вбивалось в дубовые панели стен:

— Все ли ознакомлены с проектом по внутреннему устройству Российской империи?

Вопрос повис в воздухе тяжелой гирей. Удостоиться чести ответить за всех присутствующих рискнул лишь один человек.

Он поднялся со своего места плавно, без суеты. Худой, вечно зябнущий, с бледным, ничего не выражающим лицом идеального чиновника. Генрих Иоганн Фридрих, он же — Андрей Иванович Остерман.

— Ваше Императорское Величество, — его голос звучал сухо, размеренно, с легким немецким акцентом, — смею полагать, что приходить на заседание Государственного совета неподготовленными — сие государственное преступление.

Он слегка склонил голову, отвечая за всех. И никто из сидящих не посмел ему возразить.

Остерман, этот умный, но опасный человек, вроде бы, бессеребренник, но и нельзя его счесть бескорыстным… таинственный даже для меня, Остерман. Погнал бы прочь, вон, Сибирью управлять. Но где я таких вот лихих умников-то найду?

Так что нынче он — Председатель Государственного совета. Должность, которую я ему выкроил, была хитрая. На первый взгляд — словно бы второстепенная, этакий главный писарь при царе. Но при должном уме, аппаратном чутье и системном подходе она становилась едва ли не самой значимой в Российской империи. Тот, кто контролирует бумагу, контролирует власть. Впрочем, как моему секретарю Бестужеву такое утверждение тоже подойдет.

Мне до зарезу нужен был человек, который будет не махать саблей, не орать на ассамблеях, а скрупулезно, методично, въедливо, как канцелярская крыса, вести государственные дела, выстраивая бюрократическую машину. И пока в своем ближайшем окружении я видел только двоих людей, способных стать гениями абсолютной бюрократии — это молодой Бестужев и, непосредственно, стоящий сейчас передо мной ледяной сфинкс Остерман.

Я тяжело откинулся на высокую спинку кресла, всем своим видом, позой и тяжелым, немигающим взглядом демонстрируя собравшимся, что готов к продолжительной, изматывающей работе.

— Андрей Иванович, мы потратим сейчас некоторое время на то, чтобы ты с расстановкой зачитал все положения этого проекта. От первого до последнего слова, — произнес я. Тон мой не терпел возражений.

Остерман едва заметно, по-птичьи, кивнул. Он взял со стола пухлую сафьяновую папку. Изящным, выверенным движением длинных, бледных пальцев развязал шелковый бант. Торжественно открыл деревянные, в кожаном оплете, створки, бросил быстрый, цепкий взгляд на каллиграфическую вязь текста, словно фотографируя его, и начал читать. Его голос, лишенный всяких эмоций, ровный и монотонный, заполнил тишину залы:

— Мы, волею Господа, Император Всероссийский…

Судьбоносное для России решение было принято и сейчас оно звучало под не такими уж и высокими сводами Зимнего императорского дворца.

От автора:

«Арианда варит компот» — это бытовое фэнтези, только без фэнтези. Реальный мир, живописная глубинка и очень странные дела в маленьком кафе на краю географии — https://author.today/work/582785

Глава 15

Петербург.

27 февраля 1725 года.

Пока ровный баритон Остермана чеканил параграфы моего указа, я погрузился в размышления. А все ли правильно? Нет, то, что реформа не навредит — точно. Вопрос у меня только о ее своевременности. Важно, чтобы я вел Россию вперед, но не так, чтобы насаждал в Отечестве нормы, правила, которые не примутся на данном этапе развития страны. Всему свое время.

Однако, я не стал выдумывать нечто сверхъестественного, нереалистичного, или не взял устройство страны из из будущего, оторванное от нынешней реальности. Хотя мое, пусть и фрагментарное, знание истории из будущего давало мне колоссальное преимущество. Я прекрасно понимал: нельзя вдруг взять и по мановению волшебной палочки ввести в России устройство из девятнадцатого или двадцатого века. Основа этой империи, ее стальной, скрепленный кровью скелет — это самодержавие. Выдерни этот стержень сейчас — и страна рухнет.

Чтобы понять, что бывает без жесткой вертикали, достаточно было посмотреть на запад. Соседняя Речь Посполитая прямо сейчас билась в агонии шляхетской вольности. Их хваленая «демократия» и право вето каждого мелкого дворянчика пожирали страну заживо, погружая ее в хаос и навсегда лишая это государственное образование малейшего шанса стать региональной империей. Я такой судьбы для России не желал.

Но старая система управления нещадно буксовала. Из истории я четко помнил: когда полыхнет пугачевский бунт — бессмысленный и беспощадный, — на поверхность всплывут чудовищные проблемы в самом фундаменте государства. Прежняя, наспех скроенная Петром Великим территориально-административная модель управления губерниями окажется неповоротливой, слепой и катастрофически устаревшей. Да, не так давно Петр поменял древние воеводства на губернии. Но это был лишь первый шаг. Теперь эта реформа будет безжалостно углублена, перекроена и структурирована.

— … учреждаются следующие генерал-губернаторства… — продолжал чеканить Остерман, перелистывая плотную бумагу.

Великая Российская Империя… Ее колоссальные просторы — наше благословение и наше проклятие. Не может русский государь знать всё и мгновенно реагировать на события в отдаленных землях. Да что там Сибирь! Даже из Москвы вестовой на загнанных лошадях, меняя почтовых на станциях и скача почти без сна и отдыха, добирается до первопрестольного Петербурга за три, а то и четыре дня!

Случись в Москве бунт или, не дай Бог, эпидемия холеры — чтобы просто послать курьера, узнать обстановку и получить ответ, неделя уйдет в пустоту. А за неделю чума или мятеж сожрут полстраны.

Конечно, в той программе технологического устройства России уже заложен проект оптического телеграфа. Но когда он случится… И это и средств потребует много и сил.

Именно поэтому я решил рубить этот узел. Этим указом я учреждал Генерал-губернаторства. Каждый такой округ объединит в себе три, а то и четыре обычные губернии. Которые дробились.

А во главе встанет генерал-губернатор — мой личный наместник, «государево око». И самое главное: я наделял их широчайшими военными и чрезвычайными полномочиями. Случись беда, им больше не нужно будет ждать неделями инструкций из столицы — они обязаны принимать жесткие, оперативные решения на месте. Давить бунты, вводить карантины, двигать войска. И за правильность действий ответит генерал-губернатор передо мной лично. Ну и инструкции каждый такой вот «наместник» получит подробные и экзамен мне сдаст.

В целом, есть идея учредить Академию управления при Императоре. Своего рода институт, где проходили бы повышение квалификации высшие сановники. Получил назначение, или стоишь в резерве кадров? Пройди обучение, сдай экзамен лично мне. И все — вперед по карьерной лестнице.

Я с гордостью слушал, как Остерман зачитывает параграфы. Четко, дотошно, — что для