Промышленная революция - Денис Старый

Глава 16

Петербург.

27 февраля 1725 года

Я нарочито сделал долгую, тяжелую паузу. Тишина в зале сгустилась настолько, что казалось, ее можно резать ножом. Все ждали продолжения заседания, моих слов. Но спешка, как известно, нужна только при ловле блох. Кстати… вшивые среди собравшихся есть?

Мысленно тряхнув головой, я внимательно сканировал лица присутствующих. Взял кубок с гранатовым соком, даже такой удалось найти, с персидских земель привезли гранаты, отпил. Кисло… и даже для меня не вкусно. Но ведь настолько полезно, что пью. Здоровье — оно стало для меня навязчивой идеей.

Пил, но исподлобья наблюдал за реакцией людей. И предсказуемо более других хмурил кустистые брови князь Михаил Михайлович Голицын. Так уж исторически сложилось, что именно он за этим столом в наибольшей степени чувствовал себя ответственным за армию и ее традиции. И я прекрасно понимал, что для некоторых людей здесь сама суть грядущей военной реформы будет сродни удару под дых. Фельдмаршал Голицын — возглавит эту группу недовольных. Если такие будут, и если мне не удастся спектакль, что я приготовил для своих чинуш.

Но не все являли эмоцию. Взять, к примеру, Христофора Антоновича Миниха. Он сидел со спокойным, почти равнодушным лицом инженера-прагматика. Миних даже не заострял внимания на самом радикальном пункте моего плана: на том, что отныне солдаты станут своего рода вольноотпущенниками.

Что они начнут получать живые деньги из казны для обустройства своего быта, а по выслуге лет — и собственную землю, превращаясь в полноценное сословие однодворцев. Для Миниха, у которого за душой было лишь небольшое поместье — так, словно бы дача с малым числом прислуги, — проблема крепостничества не сидела внутри, не въелась в кровь и кости. Для него армия была механизмом вне сословий. Наверное… или же этот человек сам по себе такой, что не понять, что на душе и сердце.

У Голицына же, плоть от плоти старой аристократии, всё было с точностью до наоборот. Он не мог спокойно взирать, как наносится удар под дых крепостничеству. Хотя я бы сказал, что это сильный, но всего лишь щелбан. Но лиха беда началом. И щелбанами забьем до смерти этого зверя, если они будут сыпаться со всех сторон.

Но не только вопрос «отпускником» мог вызывать недовольство. Я был абсолютно уверен: еще одним болезненным ударом для генералитета станет не смена формы, не безжалостная муштра и даже не суровое обязательство проводить обучение личного состава строго по обновленным регламентам. Нет. Самым неприятным, выворачивающим наизнанку моментом окажется категорический запрет на использование солдат в качестве бесплатной рабочей силы.

За привлечение нижних чинов на строительство неведомственных, личных генеральских объектов, на уборку частных угодий и прочие барские нужды теперь будет караться крайне строго. Вплоть до разжалования и каторги.

Конечно, вслух никто об этом сейчас не скажет. Все будут кивать и изображать государственное радение. Но даже сейчас в высшем свете считается вполне приличным и само собой разумеющимся, когда геройский солдат используется словно бесправный крепостной. И это махровое барство цветет пышным цветом, несмотря на весь кажущийся порядок и хваленую дисциплину в петровском государстве. Эту гниль пора было выжигать.

Корней кивнул мне, сообщая, что пора, все готово. Я резко поднялся с кресла, обрывая тяжелые раздумья Совета.

— Сани поданы, господа! — бодро, громко и совершенно неожиданно для присутствующих провозгласил я. — Нынче же и поедем.

Чиновники вздрогнули и начали растерянно переглядываться. Лица их вытянулись, силясь понять, что вообще происходит и к чему эта неуместная веселость. Впрочем, особого, парализующего шока или исключительного удивления я не заметил.

Наверняка за долгие годы пребывания на службе и тесного общения с покойным императором Петром Великим эти вельможи уже выработали иммунитет к внезапным эксцентричным выходкам власти. Привыкли к монаршим «перлам». В их глазах читался лишь один настороженный вопрос: «А что на этот раз? Куда нас тащат?».

— Господа, всем на выход. Одеваться тепло, — скомандовал я, не терпящим возражений тоном. — В сани садимся строго по двое. Распределение — кто с кем присядет и поедет следом за мной — уже готово. Списки у моего распорядителя, Алексея Петровича Бестужева.

Тут же, словно по волшебству, тяжелые створки дверей распахнулись, и в Тронный зал вошел Михаил Афанасьевич Матюшкин. Теперь уже не просто генерал-майор, а произведенный мной в генерал-лейтенанты и, по совместительству, подполковник гвардейского Преображенского полка. К слову, приходящийся мне еще и троюродным братом. Так что вполне можно объяснить его возвышение.

Глядя на уверенную выправку и спокойное лицо Матюшкина, я в очередной раз не переставал удивляться: почему Петр Великий в свое время не приблизил этого человека к себе в должной мере? На мой взгляд, Матюшкин обладал всеми необходимыми качествами, которые должны быть у толкового генерала, по крайней мере, у того, кто командует ключевыми гарнизонами.

Да, его способности как самостоятельного полководца мне еще предстояло оценить в деле. Но в тех же тяжелых Каспийских походах он нигде, ни единым промахом в худшую сторону не обозначился. А для русской армии, где инициатива часто оборачивалась катастрофой, это было уже колоссальным плюсом. Но исполнительный и верный — вот что важнее.

Спустя четверть часа картина во дворе дворца была достойна кисти живописца.

Настороженно переглядываясь, кутаясь в собольи, медвежьи и лисьи шубы, весь цвет общества, весь Государственный совет Российской империи — вершители судеб миллионов людей — покорно подходили к Бестужеву. Тот, сверяясь с бумагой, педантично указывал каждому номер экипажа и попутчика. Министры и сенаторы неуклюже усаживались в широкие, выстланные медвежьими шкурами сани, запряженные отборными русскими тройками.

Морозный воздух щипал щеки, лошади нетерпеливо всхрапывали, пуская из ноздрей густой белый пар. Но бубенцов и легкомысленных колокольчиков под дугами не было. Я распорядился их снять, ну или не надевать. Всё же мы ехали не на разухабистую купеческую свадьбу. Мы ехали продолжать заседание Государственного совета, только в полевых условиях. На выезде. Чтобы всем до звона в ушах стало понятно, к чему мы идем и чего именно я хочу добиться.

Колонна троек плавно тронулась, с хрустом сминая полозьями свежий снег, и направилась по тракту в сторону будущей Гатчины — туда, где уже был оборудован новый артиллерийский и пехотный полигон.

Ехать предстояло неблизко, часа три, не меньше. И это было частью моего плана. Пока мы будем добираться до места, у этих людей, запертых по двое в тесных санях, будет уйма времени обсудить всё, что уже прозвучало в зале.

У них будет возможность без лишних ушей переварить шок от