Промышленная революция - Денис Старый

учреждения министерств. А главное — они смогут внимательно, строку за строкой, прочитать розданный им набросок военной реформы, который сейчас жжет им руки сквозь меховые рукавицы. К моменту прибытия на полигон почва в их головах будет вспахана и готова к посеву.

Рассаживая сановников по экипажам, я действовал как расчетливый кукловод. В каждые сани усаживались люди, кардинально разные и по складу ума, и по темпераменту, и по своим государственным интересам. Это не было случайностью — это была моя холодная стратегия.

Так, например, в одни сани я преднамеренно посадил упертого консерватора князя Михаила Михайловича Голицына и хитроумного, изворотливого Андрея Ивановича Остермана. Вице-канцлер Остерман был заранее, самым тщательным образом проинструктирован мной. Более того, накануне он провел со мной не один час, выступая в роли эдакого «адвоката дьявола»: он изо всех сил пытался разбить в пух и прах аргументы моей военной реформы, а я учил его отбивать эти атаки.

Теперь же, в тесной кибитке, под скрип полозьев, Остерман был обязан вывалить на Голицына весь арсенал заготовленных неопровержимых аргументов и фактов. Его задача-минимум — сделать так, чтобы князь, как главный на данный момент авторитет в армейской среде, не вздумал открыто препятствовать подписанию указа.

Задача-максимум — заставить Голицына занять хотя бы благожелательно-нейтральную позицию. В идеале же, вся эта хитрая комбинация должна была привести к тому, чтобы члены Государственного совета в итоге сами пали ниц и слезно умоляли своего монарха… да-да, умоляли меня даровать им эту самую военную реформу!

И если остальные министры, за исключением разве что Бестужева, ехали в неведении и не имели никаких четких инструкций, как вести диалоги в пути, то Остерман сейчас работал моим главным калибром, пробивая броню генеральского консерватизма.

А еще я хотел бы настолько сблизить людей своей формирующейся команды, чтобы они не отвлекались на склоки, не выстраивали разных группировок, а работали и умели друг с другом взаимодействовать. Учиться этому еще и учиться, но начинать же нужно с чего-то. С нормального отношения друг к другу, с моих уроков.

Выходит, что я везу людей на тимбилдинг. Не сморозить бы и не назвать это слово.

Наши сани резко дернулись, и снизу раздался противный, скрежещущий звук.

Бывают в жизни парадоксальные случаи, когда монарху до дрожи хочется накричать, затопать ногами и обругать подчиненного за то, что тот отнесся к своим обязанностям… слишком ответственно. Выполнил приказ точно в срок и даже перевыполнил его. Это происходит крайне редко, но сейчас был именно такой, до зубовного скрежета раздражающий момент.

Недавно, назначая на испытательный срок главой Тайной канцелярии Антона Мануиловича Дивиера, я в жесткой форме потребовал от него навести в городе порядок. По уму, конечно, расчисткой улиц должен был заниматься генерал-губернатор Петербурга, Миних. Но раз уж городские дворники оказались приписаны к полицейскому ведомству Дивиера, то я велел ему вычистить снег. И он вычистил! До основания. Хотя дай я такое задание Миниху, то и с мылом помыли бы.

В результате тяжелые кованые полозья моих саней визгливо скрежетали не по мягкому накатанному снегу, а по оголившейся, неровной брусчатке. Спасало лишь то, что камни сверху успело прихватить коркой льда, который теперь с хрустом крошился под тяжестью императорского поезда.

Пятнадцать тяжелых саней и внушительное конное сопровождение лейб-гвардии двигались по улицам шумно, с лязгом и грохотом. Я хотел, чтобы весь этот еще очень компактный, сырой, продуваемый ветрами младенческий Петербург слышал и знал: Император изволил куда-то выдвинуться со всей своей свитой.

Возможно, кто-то из обывателей, прячась за обледенелыми окнами, и подумал грешным делом, что царь тронулся головой — тащить весь цвет государства в мороз за город. Но вслух этого не осмелится сказать никто. Страх в столице сейчас стоял такой, что его можно было черпать ложками.

На днях состоялись первые публичные казни. Жестокие, средневековые, показательные.

Глава Тайной канцелярии Ушаков был четвертован. На плаху легли головы нескольких влиятельных людей из клана Долгоруковых. Были публично повешены пятеро высокопоставленных фискалов. На этих деятелей у меня были собраны пухлые папки безупречных документов, неопровержимо доказывающих: эти мерзавцы, вместо того чтобы ловить казнокрадов и пресекать воровство, сами воровали так масштабно и нагло, что казна трещала по швам.

Прощения не было никому.

К слову, молодому Степану Апраксину, который посмел закатить форменную истерику и бился в припадке прямо у эшафота во время казни своего отчима Ушакова, было почти что «вежливо» предложено проследовать в сырые казематы Петропавловской крепости. Чтобы юноша хорошенько остудил свой пыл.

Вчера свежий выпуск «Санкт-Петербургских ведомостей» вышел с аршинными заголовками. Типографской краской, черным по белому, для всего народа были расписаны точные суммы: сколько золота, серебра и душ было изъято у Долгоруковых, сколько у повешенных фискалов, сколько у прочих казнокрадов. Отдельная статья про Меншикова.

И… в целом получалось, что казна пополнилась семью миллионами рублей. И это еще без тех денег, что лежат у Меншикова в банках Европы.

И могло быть куда как все кровавее, чем сейчас.

Но парадокс власти таков: народ все равно не увидел в моих действиях милости. Толпа видела лишь кровь на снегу. Обыватели не распознали, не поняли, что я мог бы — и по закону имел полное право! — отправить на плаху не десяток, а как минимум сотню высших сановников.

Я сохранил им головы исключительно из-за жесточайшего кадрового голода в России. Кем бы я их заменил? Через кого мне управлять империей? Ну и, конечно, не стоит сбрасывать со счетов тот факт, что некоторые, как те же недобитые Долгоруковы, успели вовремя и сказочно дорого откупиться, пополнив мой личный фонд.

И пока сани с грохотом неслись к Гатчине, я смотрел в окно на заснеженные поля, прекрасно понимая: страх — отличный фундамент для реформ. Но чтобы построить на нем империю, одного страха мало. Нужна система. И именно за ней мы сейчас ехали на полигон.

Народ, жаждущий зрелищ и чужой крови, конечно же, не заметил бы моей скрытой милости. Никто из простолюдинов не узнал бы, что я позволил жить старому интригану Юсупову. Разумеется, с одним железным условием: он всё-таки выдаст мне тот самый припрятанный миллион полновесных рублей.

Я никому не покажу, что в тот момент немного размягчился, дрогнул под отчаянными слезами его дочери, княжны Евдокии, бросившейся мне в ноги… Нет. Народ, да и всё высшее общество, должны видеть совершенно иную картину: государь, напротив, стал более жестоким, непредсказуемым и беспощадным.

К моему глубочайшему сожалению, именно первобытный, животный страх в гораздо большей степени сдерживает людей от воровства, предательства и глупости,