Промышленная революция - Денис Старый

чем хваленый разум, дворянская честь, личное достоинство или даже патриотизм. Хотя по всем законам логики и морали должно быть ровно наоборот. Но мы живем в России, а здесь пока работают только плаха и кнут.

За этими мрачными размышлениями время в пути пролетело незаметно. Вскоре наш санный поезд прибыл к месту назначения.

Не сказать, чтобы этот новый полигон в стороне от Гатчины был хоть как-то капитально оборудован. Прямо посреди заснеженного поля наскоро срубили деревянные времянки и вышки. Ни полосы препятствий, ни расчищенного плаца, ни тренажеров. И все это будет, причем по моему плану, который я уже начертил.

Сейчас только две роты гвардейцев были построены для демонстрации. Я намеренно не стал гонять сюда большие массы войск: сейчас в Преображенском и Семеновском полках и без того происходили серьезные кадровые пертурбации, примерно треть личного состава усиленно готовилась к тяжелой отправке на восток. Да и выбор у меня, по правде говоря, был невелик.

Моя цель сегодня — показать министрам, как воюют и какие зияющие недостатки имеются у наших «элитных» войск. Чтобы каждому в Государственном совете стало кристально ясно: если уж гвардия дает осечки, то в обычных армейских пехотных соединениях ситуация еще более ущербная.

Я понимал, что происходит. Да, военной машине Петра Великого дали по носу турки во время Прутского похода. Но в остальном были сплошные победы. Вот и сейчас только-только закончились победоносные персидские походы. Приняты новые уставы. Эйфория от успехов. И, действительно, даже в сравнении с той армией, которая била шведов под Полтавой, нынешняя русская должна быть еще сильнее. Но… это не исключает необходимости совершенствования и исправления ошибок. Они есть, пусть и заслуги Петра колоссальные.

Признаться, в глубине души теплилась слабая надежда: а вдруг преображенцы сейчас покажут тот самый петровский класс, который убедит меня в обратном, что безупречная армия нынче у России? Ведь я, видит Бог, не давал тайных указаний офицерам разыграть перед Советом спектакль, будто в армии всё плохо.

Напротив, я приказал командирам показать всё лучшее, на что способны преображенцы в полевых условиях. Если уж честно признаться самому себе, я бы с огромным удовольствием отметил отличную выучку войск и признал свою неправоту. Но чудес не бывает.

Спектакль будет заключаться несколько в ином, а не в нагиранном принижении гвардии.

Сани остановились. Сановники, зябко кутаясь в меха, высыпали на скрипучий снег.

— Начинайте! — громко приказал я, махнув рукой в перчатке.

Глава 17

Петербург.

27 февраля 1725 года

Забили барабаны. Две роты Преображенского полка быстро и красиво, печатая шаг, даже не смотря на то, что на снегу, хотя рядом с ними было вытоптано, выстроились в линию по три шеренги. Красавцы! Тут ни дать, ни взять. Но враги вряд ли впечатлятся красивыми усищами. Впрочем… впечатлили, стараются.

Первым испытанием была стрельба на скорость и точность. Как бы основное занятие на поле боя, ибо штыковые атаки все же вторичны по современным взглядам на войну.

Напротив строя, в шестидесяти шагах, были заранее вкопаны соломенные чучела, причем для пущей наглядности их грубо раскрасили под сине-желтые шведские мундиры. Расстояние, с которого чаще всего и происходит обмен выстрелами между противоборствующими сторонами.

Раздалась отрывистая команда офицера. Взлетели фузеи. Гвардейцы направили ружья в сторону чучел и некоторые, пусть не все, отвернулись даже.

— Бах-бах-бах! — оглушительно разрядила ружья первая шеренга.

Над полем повисло густое, едкое облако сизого порохового дыма. Солдаты тут же слаженно опустились на одно колено, выхватывая патроны и начиная лихорадочно перезаряжать оружие.

Точно так же, достаточно слитно, с грозным рыком, и на вид вполне умело произвели свои выстрелы вторая, а затем и третья шеренги. А вот после этого началась та самая серьезная заминка, ради которой мы сюда и приехали.

Когда рассеялся дым от третьего залпа, стало очевидно: первый ряд еще не успел перезарядиться. Солдаты суетились, лязгали шомполами, кто-то ронял патроны замерзшими пальцами, у кого-то заело замок.

И нет, гвардейцы не разучились стрелять. Просто здесь крылась единственная, коварная особенность сегодняшнего учения, о которой распорядился лично я. Ружья этим двум ротам выдали из арсенала непосредственно сегодня утром. Случайные фузеи. А не их личные, пристрелянные, смазанные и вылизанные мушкеты, которые за годы службы уже стали для каждого солдата словно членами семьи. Я хотел посмотреть, как солдат справится с казенным, незнакомым оружием, к которому не привыкла рука. Оказалось — скверно. Задержка была катастрофической.

Я повернулся к свите, наблюдая за их вытянувшимися лицами.

— Не находите ли, господа, — негромко, но так, чтобы услышали все, произнес я, — что этот полк, пусть он здесь представлен и только двумя ротами, был бы попросту сметен наступающим неприятелем, пока происходит эта ваша неспешная перезарядка?

Повисла тяжелая тишина, нарушаемая лишь лязганьем шомполов из строя.

— Нужно было сразу идти в штыковую! — резко, с вызовом ответил князь Михаил Михайлович Голицын.

Было видно, как у старого вояки ходят желваки. Он принимал всё происходящее слишком близко к сердцу, его щеки налились багровым румянцем то ли от мороза, то ли от гнева. Казалось, этот экзамен на заснеженном поле сдает не безымянный преображенец с заевшей фузеей, а лично он, фельдмаршал Голицын, перед лицом государя и перед всей Россией.

— Да, вот с этим я с тобой, фельдмаршал, полностью согласен, — примирительно кивнул я, не желая загонять его в угол. Время для штыковых атак еще придет. — Нужна скорая штыковая, причем не давая возможности и времени для противника отдать приказ о залповой стрельбе. Если вперед рванут гвардейцы, то и смутят врага и могут успеть добраться до неприятеля до того, как вторая шеренга станет стрелять.

Я выждал еще минуту. Когда большинство измотанных солдат первого ряда всё-таки загнали пули в стволы, лязгнули замками и показали изготовку к бою, я поднял руку, останавливая это мучительное зрелище.

— Пройдемте, господа. Посмотрим на результаты стрельб, — скомандовал я.

Настроение у меня было на удивление приподнятым. Да и здоровье сегодня не подводило. Я поймал себя на мысли, что пока я не думаю о своих хворях и занимаюсь делом, жизненные силы ко мне возвращаются. А желание работать только возрастало.

Спрыгнув с подножки саней на крепкий наст, я с удовольствием ощутил, как уютно ногам. Я был одет не по протоколу, зато по уму: в простые, но невероятно теплые валенки поверх толстых шерстяных носков. И сейчас, не обращая внимания на переминающихся в щегольских ботфортах и мерзнущих сановников, я весьма бодро зашагал по снежному полю в сторону расстрелянных соломенных шведов. Голицын, Миних, Остерман и