Голоса извне. Они уже тут - Лина Рут

Сердце застучало в ушах таким гулом, что почти заглушило писк аппаратуры. Сашин пульс, фиксируемый датчиками, теперь отбивал барабанную дробь тревоги на экране у всех на виду.

Двое охранников у двери двинулись к нему. Они подхватили Сашу под руки, не давая ему вырваться, – и повели обратно в зал. Провода, как черные лианы или щупальца, тянулись следом.

Когда перед ним открыли дверь в соседнюю комнату, отделенную от зала стеклянным окном, Саша увидел внутри кресло, похожее на то, что бывает у зубного. Только массивнее. И с этого кресла свисали кожаные ремни с тусклыми металлическими пряжками.

Стало вдруг трудно дышать.

– Подождите, – уперся руками в проем Саша, когда его подтолкнули внутрь. Желание выглядеть уверенно теперь казалось смешным. Саша был просто напуганным мальчишкой, и все вокруг это прекрасно понимали. Теперь – даже он сам. – Что это за кресло? Для чего здесь ремни?

– Для твоей же безопасности, – ответил из динамика незнакомый, слегка шипящий от помех голос. – Во время синхронизации возможны непроизвольные судороги, ты можешь себе навредить. Это стандартная мера предосторожности.

Саша понял, нутром почувствовал: это ложь. Наглая, циничная ложь, которую произнесли так уверенно, что возражать казалось капризом.

В голове мелькнула глупая мысль: а что будет, если он закричит? Если начнет сопротивляться?

«Тебя не выпустят, – тут же подсказал ехидный внутренний голос. – Просто привяжут силой. Сделают больно и все равно проведут свой эксперимент. Зачем усугублять?»

Саша не верил, не хотел верить в это.

– Нет! – завопил он, чуть не срываясь на визг. – Я не хочу! Я отказываюсь! Слышите?! Отпустите меня!

Саша отчаянно рванулся, но крепкие руки охранников с силой сдавили его плечи, впиваясь пальцами в ключицы. Его толкнули внутрь комнаты. Брыкаясь и крича, Саша попытался извернуться и заехал кому‐то по лицу локтем. Он услышал сдавленную, злую ругань и попытался вскочить, но его грубо прижали к креслу. Затянули ремни на груди, запястьях и лодыжках.

Из легких словно выдавили воздух. Сашу мелко трясло. Он дернулся еще раз, но ремни держали крепко. Они отрезали путь к отступлению. Они как будто говорили: «Ты не человек. Ты субъект.».

Мальчик чувствовал себя насекомым, приколотым булавкой.

Слезы, которые он так отчаянно пытался сдержать, брызнули из глаз. Саша сглотнул ком в горле и скосил глаза на Зою, стоящую поодаль. «Пожалуйста, – умолял он ее глазами. – Скажи, что это ошибка. Что сейчас все изменится. Скажи кодовое слово, дай мне какой‐то знак. Помоги мне».

Зоя встретилась с ним взглядом. И медленно, очень медленно кивнула ему. Выражение ее лица было спокойным, даже бесстрастным. «Так нужно. – Читалось в ее глазах. – Это твой путь к силе. Ты должен пройти через это. Ты справишься».

А потом дверь комнаты захлопнулась, и Саша остался один.

Он медленно закрыл глаза, глотая слезы. Значит, так и надо. Значит, это и есть та «работа», о которой говорил Соколов. Работа живой антенны. Гордость рассыпалась в прах, оставив лишь жуткую, пронзительную ясность: его обманули. Купили дешевыми обещаниями.

А он, как дурак, повелся.

– Протокол «Резонанс», – раздался из динамиков невозмутимый голос оператора. – Начинаем калибровку нервной системы субъекта на несущую частоту поля аномалии. Подача тестового импульса, минимальная мощность.

В ушах взвыл высокий, пронзительный писк – словно игла, пронизывающая череп. Саша вскрикнул от неожиданности и дернулся. Ремни впились в кожу. На одном из приборов что‐то оглушительно запищало, вторя частоте его пульса.

– Реакция сильная, – констатировал оператор, и в его голосе прозвучало удовлетворение. – Исключительный порог чувствительности. Переходим к основной фазе. Начинаю постепенное наращивание мощности для достижения пограничного состояния синхронизации.

– Подождите, – прошептал Саша едва слышно. – Не надо… Будет слишком громко…

Но его не слушали – а может, просто не хотели слушать.

Громкость нарастала. Тонкая игла превратилась в дрель, а потом – в сплошной, всепоглощающий рев. Мысль о том, чтобы сфокусироваться и сломать этот чертов прибор, казалась такой же далекой и невероятной, как мысль о полете на Луну. Весь мир сузился до одной точки – белой, обжигающей до боли, прожигающей череп. Было одно сплошное, оглушающее страдание. И вместе с этим нарастало… ощущение. Странное, поначалу едва заметное, оно шло не из динамиков, а откуда‐то совсем извне – ощущение гигантской, холодной, голодной пустоты.

И эта пустота теперь почувствовала его. Заметила возникший на привычных частотах сигнал. Его страх, его отчаяние – все это лишь подливало масла в огонь, делая сигнал более ярким и манящим.

Саша закричал. Давление в голове стало невыносимым, будто голову сдавили в тисках. Его крик сливался с ревом, усиливая его. Слезы текли ручьями, но он их не чувствовал – все Сашино существо теперь напоминало один сплошной нервный узел, вибрирующий от боли.

И тогда в зале снаружи взвыла сирена. Она звучала не по всему комплексу – включилась только одна, локальная, прямо над пультом управления. Она завыла в унисон с Сашиным криком, и операторы вскрикнули, зажав уши.

Стекло между комнатами, выдерживавшее тонну давления, затрещало, и по нему поползли трещины.

– Отключите эту чертову сирену! – заорал кто‐то.

– Не можем! Система глючит! Она реагирует на него!

Лампы в зале взорвались одна за другой, осыпав людей дождем стекла. Мониторы треснули, на экранах появились помехи. Неконтролируемая, паническая энергия Саши прорывалась наружу, ломая все на своем пути.

На миг Сашино сознание отступило под напором боли и перегрузки, и он затих, безвольно повиснув на ремнях. Но тут же кресло, к которому он был пристегнут, вздрогнуло, и через металлические контакты в подлокотниках и спинке, прямо под мокрым от пота халатом, прошел короткий, жгучий разряд. Мышцы свело судорогой, и Саша вернулся обратно в мир боли и страха. Он закричал опять, вкладывая в этот крик всего себя.

И в тот миг, когда боль достигла пика, когда переполнила все его существо, когда он сам, казалось, стал болью, в этой абсолютной, одинокой беспомощности паника переродилась, вспыхнув ненавистью. Дикой, всепоглощающей, бездонной.

Он ненавидел Соколова с его лживыми обещаниями. Зою с ее предательством. Отца, из-за которого все это началось.

И себя – за то, что поверил.

И, когда эта ненависть вырвалась из него, она наполнила динамики в зале визгливым писком, заставила стены задрожать и обернулась призывом. Саша звал «Разлом» себе на помощь.

И тот с готовностью откликнулся.

Канал, который ученые пытались стабилизировать, жадно принял в себя черный поток его ненависти и довольно заурчал.

– Эмоциональный всплеск! Мощность обратной связи зашкаливает! – закричал один из техников, судорожно дергая рычаги. – Поле в камере дестабилизируется, мы теряем контроль!

– Успокойте субъект! Немедленно! – завопил оператор в панике. – Пик мощности пройден! Мы почти стабилизировали канал!

Сашу тряхнуло еще