Космос.Today IV - Евгений Адгурович Капба

Трибун Белояров, разведчики, штурмовики, научники (Маша с Цветковым), Рогов и мы с Портосом — так и стояли. Ждали, все такие красивые и при параде, на той самой красной дорожке. Чего ждали — не знаю, но дождались Карину Смирнову, которая буквально выбежала из дверей лифта с крохотной камерой на ручке-стабилизаторе и метнулась вдоль нашего ряда, приговаривая:

— Стоим-стоим, вот так, замерли, я сниму общий план и крупно — пару лиц… — кажется, она сразу не врубилась, когда увидела меня на экранчике камеры, а когда врубилась — запнулась на ровном месте, но удержала равновесие и побежала дальше.

Очень бойкая натура. Непрошибаемая почти.

Мужики за журналисткой наблюдали с большим интересом: на Смирновой был тот самый серый комбез, который подчеркивал все, что можно было подчеркнуть, и двигалась она легко и уверенно, да. Бегала модельной походкой, пока не споткнулась. А я не особенно на нее смотрел, на эту походку. Я, наоборот, морду кирпичом делал.

Вообще-то тогда меня здорово задело, что она пожелала мне сдохнуть. Ну, ладно — не пожелала. «Хоть сдохни» сказала. А я и вправду почти сдох — три раза. При высадке на Фоану, в плену у Системы и в Афотроа, когда вандруна мне ноги продырявила… Короче, не шутят с такими вещами. Да, она не прям мечтала, чтоб я помер, просто — ради того, чтобы выплеснуть сиюминутные эмоции, готова была наплевать на банальную адекватность и человеческую тактичность. Человек на войну идет — что значит «хоть сдохни?» Это было очень характерно для нее, в принципе.

Порыв, импульс, вздорность. «Хорошо то, что я хочу сейчас. Правильно то, что сейчас мне кажется правильным. Но это не значит, что через день, час, минуту я не буду хотеть другого». Зато — искренняя и настоящая, да? Это читать про такого человека интересно и кино смотреть… А жить рядом — ну нафиг.

Даже если бы мы с Машей наконец не нашлись, я бы не пытался восстановить отношения со Смирновой. Не моя тема, я так не могу. Хотя если бы она попросила прощения в своей манере, что греха таить — может, и сдался бы, потоптался бы еще немного на таких красивых замечательных граблях. В конце концов, когда свободен, на многие вещи смотришь несколько проще.

Но теперь — нет. Теперь у меня голова автоматически в сторону Ларсен поворачивалась.

Как-то я видел видос, где один индуиствующий гуру, на самом деле то ли еврей, то ли кавказец, сказал, что настоящую любовь от ложной можно отличить очень просто. Мол, если вы о человеке думаете, и в голову сразу приходят мысли о проблемах и всяческая суета и неловкость, а на сердце — тяжко и печально, то это — любовь неправильная. А когда при воспоминаниях о ком-то или при его звонке, или сообщении в сети у вас на душе становится тепло и светло — то вот это именно оно и есть. Настоящая любовь, правильные чувства.

Я покосился на Карину и тяжко вздохнул. Глянул на Машу — через весь строй, увидел, что и она смотрит на меня — и улыбнулся. И мне стало смешно: все же очевидно!

В это время из дверей лифта вышли офицеры при параде — четыре человека со знаками различия трибунов, три мужчины и одна женщина. Они не молодились особенно — все выглядели на хорошие, здоровые 35–40 лет. Как я понял, командный состав не гнался за юностью — несолидно. Я видел их в сети и на торжественных церемониях: мозг легиона, стратеги из штаба, которые отвечали за координацию действий когорт и ауксиллий, определяли приоритеты и решали, на какое направление сколько ресурсов выделить.

Но полновластным хозяином здесь был Верхотуров. Он широкими шагами вырвался из лифта — седой, импозантный, широкоплечий, в непременном парадном мундире. «Аки лев рыкающий» — подумалось мне о его манере двигаться.

— Смир-р-рна! — рявкнул трибун Белояров, и мы замерли.

Верхотуров замедлился, его движения стали тяжелыми, скованными. Вбивая каблуки тяжелых ботинок в красную ковровую дорожку, он прошел к середине строя, склонил голову, глядя в пол, и вдруг сказал хрипло:

— Простите, сынки… — и замер.

Меня аж до мурашек пробрало. Все молчали, в галерее повисла звенящая тишина. Ну, и момент! Легат просил прощения у своих легионеров! Оно было понятно — за что. На Фоане случился косяк. Но генерал, который вот так стоит перед солдатами — это, конечно…

— Михал Сергеич, да чего вы? — выдал вдруг неугомонный Мурашко. — Доля наша такая, солдатская. Пацанов жалко, слов нет, но системную гадину мы придушили! Приказ исполнили! Кто ж знал, что эльфы там Систему за мать родную почитают? Нет вашей вины! Вон, Рогов с Сорокой на двоих там какой кипиш устроили, а? Если б не жополизы эти остроухие — мы б в полсотни стволов, да со «Смилодонами», железяк почистили бы на раз-два! А?

— Нет вашей вины, Михал Сергеич! — подхватили легионеры на разные голоса.

Я помалкивал больше — у меня не было никакого внятного мнения по этому поводу, а остальные — они сломали строй и обступили генерала со всех сторон. Тот распрямился, его глаза засверкали — и Верхотуров стал спрашивать, хвалить, пожимать руки, хлопать по плечам… Легионеры любили своего легата, очевидно. Первый после Бога — вот кем он для них был.

Я не кидался признаваться в верноподданнических чувствах, остался на своем месте, наблюдая за происходящим. Кроме меня в общей массе людей отсутствовали еще два человека: Карина — она снимала все это на камеру (крутые, кстати, кадры будут, духоподъемные) — и Маша Ларсен.

Стрела ведь не участвовала непосредственно в операции, не спускалась на планету. И она не была «сынком», это как минимум. Ларсен стояла в напряженной позе, она крепко сжимала в руках шлем от своего легкого черного доспеха и кусала губы, явно нервничая. Мне хотелось подойти и обнять ее, но…

— Так! А подать-ка мне сюда Ляпкина-Тяпкина! — рявкнул Верхотуров вдруг начальственно. И тут же — открыто, искренне рассмеялся и проговорил уже совсем другим тоном: — То есть — Сороку и Рогова! Герои? Герои! Спасли честь Легиона и фактически на двоих вытянули операцию, на которую отправили полусотню! Сейчас будем награждать…

Мне поплохело. Когда награждают, да еще и публично — жди