Системный тактик 3 - Максим Игоревич Крынов

прописывал восстановительные средства и защищал пациента от очередного срыва. Защита давала краткое облегчение, однако не позволяла каналам приспосабливаться к текущему энергетическому потоку. Хорн уже показывал тетради: пять лет назад отставание Корбина не выглядело катастрофическим, затем упражнения начали сокращать, а показатели принялись скакать.

Вторая версия — неверное лечение. Мягкие стимуляторы, успокаивающие настои и стабилизирующие составы считались законными и безопасными, но Хорн прямо говорил, что пользы они не принесли. Что, если отдельные смеси при длительном употреблении подавляли резерв, замедляли рост тонкой энергетики или мешали телу привыкать к изменению силы? Варрен мог вредить без злого умысла, опираясь на устаревшую методику, чрезмерную осторожность. В последние годы он выглядел потрёпанным, раздражённым и страдающим от похмелья. Даже хороший целитель способен ошибаться, а уж уставший и пьющий — тем более.

Третья версия уводила от Варрена. Причиной могла стать перенесённая в детстве болезнь, редкая реакция на один из дорогих составов, повреждение энергетической основы, слабое проклятие или иной фактор, который никто не искал, потому что объяснение «болезненный ребёнок» устраивало взрослых. Корбина осматривали многократно, но каждый новый лекарь наверняка начинал с прежних заключений. Если первая запись указывала на врождённую слабость, следующие специалисты могли искать подтверждение этому внутри готовой рамки.

Последняя версия была самой мрачной. Кто-то мог годами удерживать наследника Даллосов в таком состоянии, подмешивая подавляющее вещество в настои или меняя назначенные дозы. Семейному целителю доверяют без проверки, его рецепты исполняют слуги, а каждое ухудшение заранее объяснять болезненной природой Корбина. Малые дозы подходящего состава не обязаны вызывать лихорадку, рвоту или явные признаки отравления. Достаточно понемногу гасить резерв, мешать росту каналов и оставлять тело вялым после занятий.

Мог ли Варрен, который с годами всё чаще выглядел проигрывающим войну бутылке, делать это сознательно? Такая возможность существовала, но теория не давала ни мотива, ни доказательств, ни ответа на вопрос, зачем семейному целителю ослаблять будущего главу Дома. Самая страшная версия не выглядела самой правдоподобной.

Чтобы понять, что было на самом деле, нужно поднять домашние карты Корбина с раннего детства и проследить, когда впервые изменились сила, выносливость, резерв и проводимость. Затем сопоставить каждое назначение Варрена: состав, дозы и длительность приёма, показатели после них. К лекарским бумагам следовало приложить тетради Хорна, где по дням записаны упражнения, пропуски, нагрузка и реакция тела, а после отдать каналы независимому специалисту, который не видел прежнего диагноза и не станет подгонять осмотр под чужой вывод.

История родичей Миры тоже могла оказаться важной: если сходная слабость встречалась по материнской линии, можно будет сделать вывод, что Корбин проиграл в генетической лотерее и выдохнуть

И вот когда все документы окажутся на одном столе, я смогу применить Анализ и связать даты, лекарства, нагрузки, падения показателей и решения взрослых. Навык как раз умел вытаскивать закономерность из груды разрозненных сведений. Сейчас у меня оставалась одна единица Фокуса и не хватало материала для серьёзного вывода, но я могу собрать информацию за пару следующих дней и разобраться в вопросе.

Я откинулся на спинку кресла и закрыл защипавшие глаза.

Горячая вода в ванне давно остыла. Домашняя одежда лежала на кровати, нетронутая, а я всё ещё сидел в мятом лицейском сюртуке. Следовало умыться, переодеться и показаться семье, пока Мира не забила тревогу. Но все-таки меня не отпускал вопрос: почему за сто шестьдесят лет именно Корбин Даллос оказался самым слабым наследником своего Дома?

Глава 14

Я намочил ткань полотенца и принялся шоркать шею, смывая не видное за воротником (и непонятно, как туда попавшее) засохшее кровавое пятнышко. С пятном удалось справиться за минуту, чтобы промыть ноздри от крови ушло минуты три, но глаза я замаскировать никак не мог. В зеркале белки по-прежнему скрывались под густой багровой сеткой, отдельные сосуды налились тёмным и расходились от радужки к векам. Кожа при свете ламп казалась серой.

Если бы я встретил такого человека в земном лифте, то непременно осведомился бы: «Есть чо?».

Шучу. Я бы выкатился бы на следующем же этаже.

Почему перегрузка Метки в первую очередь ударила по глазам? М-м… Возможно, давление Фокуса досталось слабейшим сосудам, а глаза лишь первыми показали внутреннюю перегрузку. Но если при каждом серьёзном применении Фокуса я буду выглядеть, как умертвие, тайный класс быстро станет явным, да.

С другой стороны, и использовать весь Фокус за несколько минут я буду только в случае крайней задницы.

Я снял лицейский сюртук, расстегнул рубаху с жёстким воротником, и, не умываясь (еще тренировка у Хорна вечером, так что ванну уже перед сном приму), переоделся в домашнее: в свободную тёмную рубаху, мягкие брюки и тонкий шерстяной жилет.

Правая рука временами чуть подергивалась короткими судорогами: безымянный палец и мизинец временами сводило к ладони, будто они всё ещё сжимали бронзовую рукоять командирского жезла. Целительница сняла опасное перенапряжение, однако мне бы еще хорошо выспаться и не перегружать себя еще пару дней.

В дверь вдруг тихо поскреблись.

За порогом стояла Элина в светлом домашнем платье. Волосы собрали без обычной аккуратности: одна прядь выбилась у виска, лента держалась на честном слове.

— Можно мне войти к тебе в комнату? — спросила она звонко и со своим обычным задором.

— Конечно.

Элина переступила порог, ногой прикрыла дверь и посмотрела на меня уже внимательнее. Весёлое выражение поблекло и исчезло: девочка сделала пару медленных шагов и остановилась:

— Корбин, что случилось с твоими глазами? Они ведь утром были нормальными.

Похоже, перенапряжение сказалось еще и на когнитивных способностях, потому что я ответил раньше, чем успел выбрать подходящие слова:

— Да нормально все.

Я ещё не закончил говорить, а уже понял, что солгал по старой, еще земной привычке: отмахнуться, не объяснять, не давать собеседнику повода беспокоиться.

Элина распознала ложь без всякого Анализа. Подбородок девочки дрогнул, щёки вспыхнули, а потом каблук неожиданно ударил по ковру.

— Ничего нормального здесь нет! — звонкий голос сорвался на высокой ноте. — Они все красные! У тебя руки дрожат, и ты опять еле стоишь! А еще ты обещал мне не врать, и говорить, когда тебе станет плохо, а сам врёшь!

Я открыл рот, но объяснение запоздало. Элина уже не могла остановиться: на длинных ресницах собирались слёзы, плечи задрожали, а потом посыпались все обиды, которые прежний Корбин оставил младшей сестре:

— А я тебя защищала, когда ты разбил синюю вазу у зеркала! Я сказала Марсдену, что сама задела её рукой когда бегала по дому, и меня неделю не пускали