Тайна Скарабея - Татьяна Юрьевна Ван

тоже – как обычно. Правда, после войны еды стало меньше, а у брата вошло в привычку рассказывать о людях без рук или ног. Он называл их «ветеранами». Слушать обо всем этом мне не хотелось, но я не смела перебивать – Калверт редко говорил о чем-то с такими увлечением и жаром.* * *

Когда мне исполнилось девять, живопись поглотила меня целиком.

Шли месяцы, я нарисовала множество картин. Они были разнообразны: животные с конечностями человека (уж больно меня захватили египетские рисунки), городской пейзаж, где на улице вместо фонарных столбов были вытянутые и оттого тощие светлячки, воткнутые головой в землю.

Некоторые из моих картин имели кривоватые линии (следствие недостатка натренированности руки, да и что еще можно ожидать от ребенка?), однако иные работы удивительным образом соответствовали моим представлениям о красоте.

– Отец пока не заметил, что ты воруешь? – как-то раз спросила я у Калверта, который принес очередную партию холстов.

– Вроде нет, – пожал плечами брат и покосился на груду вещей в углу. Там же лежали мои работы. Потом он принюхался. – Ты тоже будь осторожнее, Норма может что-то заподозрить. И комнату проветривай.

– Проветриваю.

– Не похоже. Тут так воняет краской!

– Я только и делаю, что сижу с открытым окном! Замерзла уже.

– Ну-ка, подойди ко мне ближе.

Я подошла. Брат обнюхал меня, как собачка, и сделал вывод:

– Тебе нужна одежда на смену. Чтобы ты могла в ней рисовать. Эти вещи пропитались запахом краски. Господи… и не только запахом… ты вся грязная!

– Но сейчас нет денег… Какая новая одежда…

– Вот и я о том же. Но ты бы видела, что у отца в шкафу! Я хотя бы свои вещи стираю. И то у меня только две рубашки. Для школы и для дома.

– Я надену дедушкины вещи. Тут кое-что есть. – Я махнула рукой в сторону залежей.

– Дебра! А раньше подумать об этом нельзя было? – возмутился Калверт.

– Прости.

– Ладно, не извиняйся. Главное, нас не поймали, поэтому все хорошо.

* * *

Одежда Гарольда была изысканной. Видимо, на чердаке осталось то, что он покупал во время своих командировок. Меня поражала мягкость тканей, их запах. Я не переодевалась во все это раньше только по одной причине (чего не сказала Калверту): отчего-то мне было не по себе надевать вещи дедушки. Казалось, я не имею на это права, потому что его одежда – это он сам. Но страх потерять то, что так люблю, развеял все сомнения.

А нарядившись, я почувствовала себя другим человеком. Этот человек был красив.

Вскоре я поняла, что в таком «образе» рисунок дается мне легче. Рука становилась сильнее, а от ощущения «нового тела», «нового я» появлялось вдохновение. Я могла рисовать свои чудачества днями напролет и почти что без отдыха.

Так прошло еще несколько месяцев. К тому моменту я уже перестала переодеваться ради нужды. Вещи дедушки стали для меня чем-то бо́льшим, чем просто «прикрытием», «щитом» от запаха красок. Я надевала его великолепные наряды каждый раз, когда хотела сбежать от самой себя.

Примерно в одиннадцать лет я окончательно потеряла голову от искусства. Оно дарило мне легкость и освобождение. И пока брат продолжал говорить со мной на тему сражений (его невероятно занимало все, что касалось физического устранения людей), я думала о живописи.

Ничего толком не зная о войне, не побывав на поле битвы, я заочно возненавидела любого рода разногласия, считая, что мама заболела и умерла из-за последствий мирового конфликта. Мне было омерзительно все, что как-то относилось к смертоубийству.

4

Женя, очнувшись от гипнотического сна, слегка покачнулась. В ушах звенело, и их заложило.

«Сколько времени?» – подумала она, недоуменно озираясь по сторонам. Было светло. В глаза ударили яркие лучи солнца, и Женя взяла в руки телефон – электронные часы показывали без восемнадцати минут одиннадцать.

Она едва нашла в себе силы и перевела взгляд на холст, чтобы оценить новую картину, ведь совершенно не помнила, что́ выводила кисточкой столько часов. На этот раз ее работа была более яркой и красочной. Где-то там глубоко теплились жизнь и счастье.

Женя нарисовала девочку со спины в наряде не по возрасту. Героиня ее картины стояла перед холстом и создавала сюрреалистический мир. Вокруг нее были разбросаны книги, вдалеке – точка света. Видимо, окно.

Глядя на свою работу, Женя ощущала странное сочетание напряжения и свободы, как при падении с высоты без парашюта. Вроде летишь, но от страха разбиться сжимается горло. Видимо, точно такие же чувства испытывала Дебра, когда открыла в себе дар художника. Чудесным образом Жене передались эмоции девочки.

Довольная собой, она хотела было прилечь отдохнуть: как-никак не спала всю ночь. Хотя силы были и глаза не слипались. Только легкое опустошение и усталость разливались по венам – от них невозможно избавиться, выспавшись.

Но стоило Жене подумать об отдыхе, как внутри все запротестовало. Сердце и душа требовали, чтобы она опять взялась за работу. Интерес к жизни Дебры нарастал.

Это было словно чтение триллера: когда не можешь лечь спать на самом интересном месте. На этот раз никто не заставлял Женю рисовать. Она сама приготовила новый холст и принялась творить.

Стоило ей коснуться кисточкой шершавой белой поверхности, как в голове зазвучал голос Дебры. Женя больше не боялась ее. Она понимала ее страхи, желания, мечты и боль. Казалось, они знали друг друга по меньшей мере лет десять, а по большей – на протяжении нескольких жизней. Женя будто бы нашла свою родственную душу. Ей стало комфортно с незнакомкой, чудесным образом оказавшейся в ее голове.

5

Пока я страстно рисовала, а брат учился в школе, отец начал замечать неладное – ему стало казаться, что холсты исчезают. Сначала он все сбрасывал на опьянение и потерю ориентиров, забывчивость из-за алкоголя, но, когда в комнате дедушки образовались пустоты на месте картин, Майкл решил завязать с алкоголем и поиграть в сыщика (в нем умирал настоящий актер). Однако он не пил всего один день – потом сорвался. О помощи пришлось просить Норму. Она стала следить за ним самим (мало ли, вдруг хозяин продает картины и не помнит об этом) и за Калвертом. Мисс Норма славилась своей наблюдательностью, поэтому за считаные дни догадалась, что происходит.

И вот однажды вечером чердак, как и мое нутро, сотряс мощный грохот. В тот момент я лежала на кровати с книгой.

«Это отец. Норма и Калверт не стучатся», – вихрем пронеслось в голове, и я вскочила. Хромую ногу тут же стянула боль.

Я видела Майкла лишь однажды и будучи ребенком, поэтому почти не запомнила его лица. Как и того, почему он ворвался на чердак, перед этим чуть ли не сорвав дверь с петель. Помню лишь, что он кричал, размахивал руками и пытался вытащить маму наружу. Его образ и тело – дымка, в моей памяти навсегда остались только демонические глаза и стекающая с