Тайна Скарабея - Татьяна Юрьевна Ван

Его острые скулы, проницательный взгляд, мягкие пухлые губы сводили с ума многих. Право, не будь я его сестрой, полюбила бы до беспамятства той любовью, о которой написаны сотни романов. Порой я завидовала Калверту: его удачливости, его внешности… А когда он погубил это все – возненавидела!

Много позже, когда мне представилась возможность задуматься о жизни моего брата, я поняла, что наш отец был истинным чудовищем! Калверт, бесспорно, любил меня. Но он не смел показывать этого, страшась гнева отца.

Чтобы как-то справиться с грузом, который возложил на него наш беспокойный и жестокий родитель, Калверт уже в ранней юности пристрастился к выпивке, обществу веселых девиц и отравляющим его душу и тело веществам. Я никогда не могла понять, отчего газетчики, когда писали о нем, всегда воспевали эти ужасные вещи! Для многих молодой пьянствующий художник – это романтично. Девицы самого разного происхождения липли к нему, как грязь к подошвам ботинок. А мой бедный брат отчаянно мечтал о нормальной жизни!

К сожалению, я ничем не могла ему помочь. Впрочем, как и он – мне.

* * *

Однако пришло время поведать о нашей с братом тайне: под псевдонимом художника Скарабея скрывалась я – Дебра Телфорд.

Святые небеса, как же волнительно это произносить! Не только произносить… даже думать. В прошлый раз, когда я посмела назваться художником, меня высмеяли. Но это случилось так давно… я еще была… Что ж, прошло более ста лет, думаю, пора забыть об этом и вернуться к нашей с Калвертом истории.

Весь мир был убежден, что под псевдонимом Скарабей скрывается Калверт Телфорд, а о моем существовании не знал никто. Как же так вышло? Ответ прост: всему виной наш отец. Едва почил Гарольд Телфорд, отец принялся с невероятной страстью уничтожать все, что тот создал. Он промотал все состояние и распродал за бесценок едва ли не все полотна, купленные дедом, а когда счета опустели, принялся продавать мое творчество так, будто оно принадлежит Калверту.

Даже на бумаге меня не существовало! Много позже я узнала, что после смерти мамы отец предал огню все документы и записи обо мне. Но я уверена, если кто-то поверит мне, поверит в мою историю и будет достаточно настойчив, он найдет запись о том, что некая Изабелла Телфорд, супруга Майкла Телфорда, родила на свет близнецов, которых вскоре нарекли Калвертом и Деброй. Именно в таком порядке – я родилась на десять минут позже. Старшим был мой брат.

* * *

Если говорить о маме, то помню я ее не очень отчетливо (все-таки она умерла, когда мне исполнилось шесть). И все же время от времени, когда и я была жива, подсознание подкидывало довольно точные фрагменты прошлого – наши с ней разговоры, игры, чтение книг. Мама часто извинялась за то, что меня заперли на чердаке через несколько лет после рождения.

Однако при ней я не чувствовала себя заключенной, хотя условия жизни были тягостными – жесткая кровать, небольшой письменный столик и стул; в одном углу горшок, а в другом – гора разных дедушкиных вещей (книги, одежда, записные книжки и прочее). Маленькое окошечко – почти под самым потолком.

Мама часто бывала у меня, прибиралась, избавлялась от содержимого горшка. Она была со мной почти все свое свободное время. Иногда приходила с Калвертом. Поначалу он боялся меня, потом – стеснялся.

Одно из самых ярких воспоминаний про маму – маскарадная вечеринка, которую мы устроили, когда нам с братом было лет по пять. Мама принесла на чердак охапку вещей: свои платья, украшения, детские мальчишеские и девчачьи наряды.

– Все это – подарки вашего дедушки. Он вручил мне большой сундук за несколько месяцев до вашего рождения, сказав: «Я не знаю, кто у тебя будет, поэтому здесь наряды на любой вкус и цвет». Надевайте что хотите.

Калверт выбрал матросский костюмчик, я – темно-синее платьице с серебряными кружевами.

– Ты прекрасна, Дебра, – сказала мама, увидев меня.

– А я? – спросил Калверт.

– Конечно, дорогой.

Мама тоже нарядилась в изящное платье. Легкая ткань нежно-розового цвета струилась по ее телу словно водопад. Переливающаяся фиолетовая брошь, заколотая сбоку на талии, создавала из юбки волны. Пораженная божественной красотой, я подошла к маме и спрятала лицо в складках ткани, после чего заплакала. Я никогда не видела ничего прекраснее.

Мы сидели на моей кровати. Точнее, сидела мама, а мы с братом лежали у нее на коленях. Калверт – на одной ноге, я – на другой. Я чувствовала своей макушкой его макушку. И сейчас, вспоминая об этом, я думаю, тогда мы выглядели продолжением друг друга, двумя половинками одного целого. Скрепленные на веки вечные невидимой нитью.

– Можно я оставлю это себе? – спросила я у мамы, указав на свой наряд. – Обещаю, папа не узнает!

– Нет, милая. Это опасно.

Следующие несколько дней мама ко мне не приходила – такого прежде не случалось. Пусть на минуту, но она забегала, чтобы поцеловать меня. Я прислушивалась к каждому шороху за дверью… но напрасно.

Много позже Калверт рассказал мне, что в тот день отец вернулся ночью. Он шатался и говорил грубо. Должно быть, он заметил, что нежно-розовое платье лежит не на месте, и избил маму, потому что утром брат видел ее заплаканной и в шляпке с вуалью, которая едва прикрывала синяки на лице.

Мама пришла ко мне спустя неделю после нашего маскарада – ждала, пока от бурых синяков останутся неясные следы. Она сразу упала передо мной на колени и в слезах начала просить прощения за длительное отсутствие. Говорила она долго, а я – молчала, потому что не могла вымолвить и слова от радости, что снова вижу своего ангела.

– Милая, скажи что-нибудь? Ну?

– Я думала, ты меня бросила.

– Нет, что ты.

Она так крепко обняла меня, что затрещали кости.

– Я никогда тебя не брошу.

Я никогда тебя не брошу, сказала она, но все-таки бросила.

* * *

По юношеским рассказам брата, конец тысяча девятьсот шестнадцатого года – начало тяжелого периода в нашей семье. Более двух лет шла мировая война, в Англии ввели обязательную воинскую повинность, и отцу пришлось все силы бросить на то, чтобы избежать призыва. Он провернул какую-то аферу, и его признали отказником, а потом… потом скончалась мама, и он был уже непригоден для службы, ведь стал единственным кормильцем в семье.

И то кормилец – слишком громкое слово для такого человека, как Майкл. Мы всегда жили на средства дорогого дедушки: сначала на его капитал, потом – на картины. Бо́льшую часть вырученного с продажи холстов отец пропивал, и, когда мама сильно простудилась, ей не доставалось средств на лекарства.

– Цыц, не ворчи. С продажи следующей картины куплю тебе все необходимое, – каждый раз говорил отец на мамины причитания, сопровождаемые кашлем. Он ни разу не выполнил обещания. Оставался непреклонен,