Тайна Скарабея - Татьяна Юрьевна Ван

Все холсты и краски Женя занесла в свою комнату. Окинув их взглядом, она решила приступить к работе сию же секунду. Дома никого не было, а значит – никто не будет отвлекать и задавать лишних вопросов.

Чтобы Арсений и Федя, когда вернутся с работы, не тревожили ее, Женя написала записку. Листочек она оставила на кухонном столе, прекрасно зная, что каждый из друзей первым делом направится именно туда.

Мольберт у Жени уже был: Арс принес его от Марселя. Об этом просил Роберт – он хотел, чтобы им продолжали пользоваться.

Женя поставила на мольберт холст, выдавила на палитру несколько красок, взяла в руки кисточку и тяжело вздохнула. Уставившись на белое полотно, она невольно подумала: «Добрый вечер, а что теперь делать?»

– Дурная голова! Забыла! – Стукнув себя по лбу, она достала из шопера свернутый листочек и, развернув его, приподняла брови.

Каллиграфическим почерком на нем было выведено две фразы: одна на русском, другая – на непонятном языке, но латинскими буквами.

– Все, что ты хочешь узнать, уже находится внутри тебя, позволь этому выйти наружу, – прочитала Женя вслух то, что было написано по-русски.

Вторая фраза была намного длиннее, и Женя засомневалась, что это перевод, поэтому на всякий случай прочитала и латинские буквы.

По коже пробежал холод, волосы на теле встали дыбом, появились мурашки. Из ее рта вырывалось странное шипение – точь-в-точь как в фильмах, где ведьмы читают старинные заклинания. И только преодолев длинную витиеватую фразу на незнакомом языке, Женя с испугом подумала: «А не произнесла ли я то, что, вообще-то, не следовало произносить?»

Но было уже поздно.

Внезапно тело пронзила острая, нестерпимая боль – будто в живот вонзили нож. Женя вскрикнула, согнулась пополам и зажмурилась. Ее разрывало изнутри. Лоб покрылся холодным потом, руки задрожали. Боль, зародившаяся в животе, начала ползти вверх, как змея, то скручиваясь внутри, то вытягиваясь вдоль позвоночника. Женя чувствовала ее физически, будто внутри и правда появилось нечто чужое. А затем боль добралась до грудной клетки. Грудь сдавило, сердце стянуло в тугой узел. В следующий миг огненный спазм пронзил голову, словно кто-то неизвестный перехватывал управление ее телом. Женя упала на колени и заплакала. Но не от боли. От страха. Ей казалось, что кто-то копошится внутри нее. Все тело сковало непреодолимое напряжение, будто Женю поместили на электрический стул. Она металась по полу, пытаясь выбраться из себя, стиснув зубы, ожидая своего конца.

Но все закончилось так же внезапно, как и началось. Пять… шесть минут? Женя тяжело дышала, сердце все еще колотилось, но боль ушла, оставив после себя пугающую пустоту. Женя уже было обрадовалась и облегченно вздохнула, но стоило ей подняться и оказаться перед холстом, как в голове зазвучал женский голос. Незнакомка говорила по-английски, но Женя почему-то прекрасно ее понимала…

– С самого рождения меня преследовали странные и нелепые ощущения. Дикие и мерзкие. Будто я – не я. Долго я пыталась понять, что это значит, но истинное прозрение пришло лишь после смерти.

Часть II

Мне очень повезло, что у меня есть живопись, которая даже под конец жизни дарует мне иллюзии, а подчас и радость.

Глава первая

С самого рождения меня преследовали странные и нелепые ощущения. Дикие и мерзкие. Будто я – не я. Долго я пыталась понять, что это значит, но истинное прозрение пришло лишь после смерти.

С чего начать? Ах да. Нас было двое. Близнецы. Калверт и Дебра Телфорды. Внук и внучка великого торговца картинами Гарольда Телфорда, дети Майкла Телфорда – человека без воли, без чести, без стыда.

Я – Дебра. И мой удел был предрешен с первого вздоха. Я жила в тени брата, дышала им, шагала вслед за более удачливым и красивым Калвертом.

Почему так случилось? Потому что я уродлива. Я говорю это не из жалости к себе, не утопаю в самоуничижении. Я называю вещи своими именами. И моя семья признавала это – иначе зачем бы им запирать меня на чердаке? Отгораживать от света, от людей, от всего мира? Делать пленницей в собственном доме? Хотя, быть может, дело не только в моем облике… Женщинам в этом мире отведено унизительное место. И уж тем более таким, как я.

Моих уродств было два. Первое заставило мою мать заплакать от жалости, а отца взреветь в испуге и потребовать «спрятать это чудовище в чулан».

Что же это было за уродство? Всего лишь заячья губа, волчья пасть или, как сказали бы доктора, двусторонняя расщелина губы. От ноздрей тянулись омерзительные пустоты, а посередине – кусок кожи, выпирающий и нелепый. Некоторые называют его хоботком. Как у слона.

Теперь я знаю, что уже тогда, в год моего рождения, можно было избавиться от этого недостатка. Но отец не позволил хоть кому-то увидеть меня, поэтому об операции не шло и речи. Мать молила его о пощаде, но Майкл Телфорд оставался непреклонным. Единственное, на что он согласился, – не сдавать меня в приют, а поселить на чердаке семейного особняка.

Заячья губа не единственный мой недостаток. По досадной ошибке лекаря мои ноги были сильно повреждены. Ходить я начала позже, чем брат, к тому же ужасно хромала, переваливалась с одной ноги на другую. Одним словом, ходила как пингвин. Так меня звала мисс Норма, которая ухаживала за мной и следила за моим физическим развитием. Жутко неприятная женщина. Она была карликом. Карликовость – тоже своего рода внешний недостаток. Но Норма высмеивала меня с такой остервенелостью, будто была первой красавицей Лондона. Я не обижалась на нее, но раз за разом задавалась вопросом: «Разве из-за своих особенностей мы не должны поддерживать друг друга?» Тем более, как я потом узнала, мама привела эту женщину к нам домой и позволила ей быть моей няней, потому что хотела найти мне «особенного» друга; такого, который мог бы искренне сочувствовать мне.

Однажды я услышала, как кто-то цитировал незнакомого мне писателя: «Только люди, пораженные одинаковым недугом, понимают друг друга»[11]. Но мы с Нормой были поражены разными недугами. Мое уродство было физического характера, она же была человеком без души.

Мама ошиблась, наняв Норму. Но я ее не осуждаю и не обижаюсь, потому что знаю: в отличие от отца, она обожала меня всей душой и хотела сделать как лучше; желала оставить кого-то подле меня.

Мамы не стало, когда нам с братом едва исполнилось по шесть лет.

Что до моих болезней, то, думаю, они последствия слабого здоровья. Иногда мне и вовсе казалось, что я один ходячий недуг, и однажды я узнала, отчего так произошло.

Помню, в один день, когда