Тайна Скарабея - Татьяна Юрьевна Ван

С уходом мамы мне пришлось стремительно повзрослеть – несмотря на небольшие годы, в домашних делах я стала ее заменой. К готовке отец меня не подпускал – всем занималась мисс Норма, – а вот уборка отводилась мне. Как правило, убираться мне нужно было быстро, пока отец ходил, как он говорил, «по делам». Тогда я успевала и помыться. С этим мне тоже никто не помогал.

За что я благодарна тому времени (времени, когда я взрослела), так это за живопись. Неожиданно для себя я начала рисовать. Одним словом – нашла в искусстве таблетку от мучительной реальности.

Я считаю, переломным моментом стали мои семь лет.

Как-то раз мне было особенно скучно, и я обратила внимание на кучу вещей, оставленных дедом. До этого я почти не прикасалась к ним – когда была жива мама, она всегда находила занятия для меня, а после ее кончины я потеряла ко всему всякий интерес. И вот однажды стало любопытно: «Что же там спрятано?»

Я долго перебирала одну вещь за другой. Среди хлама было много книг по живописи и египтологии. Мама немного научила меня читать, но этого было мало, чтобы брать в руки полноценные произведения. Поэтому я только разглядывала картинки. А картинок в книгах было хоть отбавляй. Сильнее всего меня поразила и напугала работа Дирка Баутса[12] «Низвержение в ад проклятых». Мама часто говорила со мной о Боге, о грехах и покаянии. Она наставляла быть смиренной, рассказывая о тех, кому «прямая дорога в бездну». Я не понимала, что такое «бездна», но работа Баутса показала мне ее. Потом я стала часто возвращаться к ней и, рассматривая, думать: «Отец так же закончит свое духовное существование?»

Позже я познакомилась с искусством не только пятнадцатого века, но и всех тех, что предшествовали ему. Не было и минуты, чтобы я не брала в руки какую-нибудь книгу. Но даже сейчас мне сложно сказать, что меня привлекало тогда в живописи. Вероятно, свобода.

И вот однажды я добралась до запертого сундучка. Он был из темного дерева с какими-то детскими каракулями вроде птичек, палочек и завитушек (то была египетская письменность).

Я попыталась поднять сундучок – он оказался тяжелым. Меня охватило желание открыть его, и я вспомнила о старом канделябре, завернутом в дедушкину рубашку. Не беспокоясь о шуме (никто и никогда не реагировал на звуки с чердака – хоть об стену бейся), я со всей силы стукнула канделябром по замку. Раздался треск.

Когда я распахнула крышку, меня обдало жаром, а после тут же затрясло от холода. Сначала я не поняла почему. Вроде ничего меня не поразило – что-то завернуто в старую тряпку, на дне сундучка какие-то книги. Однако руки дрожали, горло саднило.

Стиснув зубы, я взяла в руки ткань и начала разворачивать ее так осторожно и боязливо, будто внутри меня поджидала ядовитая змея – одна из тех, о которых рассказывал Калверт.

Поэтому, когда что-то выпало из ткани, я закричала и отползла от находки – мне почудилось, что мимолетные фантазии в действительности правда. Решила – передо мной нечто, что сможет убить ядом, и мучиться мне от удушающей боли несколько часов, вплоть до неминуемой кончины.

Кричала я долго, минуту точно. А потом засмеялась: «ядовитой змеей» оказалась кисточка. Необычная, скорее странная, но кисточка.

Дрожь сошла на нет, я вернулась к сундучку и начала дальше изучать содержимое дедушкиного тайника. Там были книги по египтологии и письма. Читала я медленно, но все же смогла понять, что передо мной «Книга мертвых», два тома «Описания Египта», письма к некоему Матье Драпо и несколько дневников.

Брат пересказывал мне книги про приключения, порой мы читали их вместе, поэтому я знала, что такое сокровища и пираты. В своих глазах я стала тем, кто раздобыл настоящий клад.

В египетских книгах было много картинок. Странных картинок, пугающих. Это были рисунки с изображениями полулюдей-полуживотных. Тело человека, а голова птицы! До этого я нигде не видела подобного, поэтому начала читать то, что оказалось в руках.

И спустя какое-то время во мне зародилось стремление взять в руки кисточку не для того, чтобы привычно покатать ее по полу, а для того, чтобы создать настоящее произведение искусства.

Я попросила брата достать мне хоть что-нибудь, на чем я могла бы тренироваться. Вскоре Калверт украл две картины из дедушкиного запаса.

– Отец все равно их пропьет. Лучше уж ты рисуй на другой стороне холстов, – сказал он.

Вместе с ними брат принес мне простые карандаши, масляные краски и одну кисточку. Однако от последней я отказалась – у меня была своя, египетская, с загадочными письменами.

Я долго думала о том, что же мне написать. Хотелось создать что-то необычное; нечто похожее на египетские картинки.

На купленном дедом холсте была изображена обнаженная девушка. Я решила срисовать ее тело, но вместо головы изобразить крысиный зад с хвостом. Не знаю, с чего мне пришла такая идея – какое-то хулиганство. Возможно, я так сильно устала от живности на чердаке, что решила высказаться о своей боли. Подумала: «Египтяне пририсовывали к телу человека голову животного, а я изображу нечто иное!» Мне понравилась эта идея, и я взялась за дело.

Рисовала я с легкостью, ни о чем не задумываясь. Сначала набросала рисунок карандашом, а потом начала все раскрашивать маслом. Женщина была серой, фон – голубым.

Когда творение было закончено, я воспарила от радости, хотя понимала – это дикая и непривычная живопись. Я не видела такого ни в одной книге. Даже любимые дедушкины импрессионисты такого не рисовали, а ведь они в конце девятнадцатого века считались своего рода реформаторами в искусстве.

Когда картину увидел Калверт, от неожиданности он прижался к стене, а рот прикрыл ладонью.

– Ты это сама придумала?

– Почти. – Я показала на книгу, которая в этот момент лежала на кровати. – В Египте часто рисовали людей с головами животных, и я подумала, почему бы не…

– Не нарисовать зад? Это гениально! – Калверт согнулся пополам и расхохотался.

Я стояла в растерянности, не зная, что делать, но вскоре он заразил меня своим весельем, и мы уже смеялись вместе. Как это было странно и волнительно!

В тот день брат произнес, пожалуй, самые главные слова в моей жизни. Он поддержал меня:

– Рисуй, я хочу видеть твое безумие.

И я начала практиковаться каждый день. Я выдавала картины довольно часто – по две в неделю, хотя ни за кем не гналась и рисовала медленно. Благо мне было на чем работать – Калверт продолжал воровать для меня картины у отца. Майкла, как и обычно, часто не бывало дома, и за всем присматривала Норма – она не замечала пропаж.

Жить было трудно, впрочем,