Тайна Скарабея - Татьяна Юрьевна Ван

– Спрячь свое лицо! – взревел Майкл спустя три грозных удара. В прошлый раз он ни о чем подобном не просил. Он вообще не смотрел на меня.

В панике я завертела головой, думая, чем бы прикрыться.

– Быстрее!

Я подбежала к дедушкиным вещам и начала швырять их в разные стороны. На счастье, мне попалась черная ткань – лоскут от маминого так и не сшитого платья. Я приложила повязку к лицу и завязала на затылке трясущимися ледяными руками. Ткань закрывала рот и нос. Лишь глаза продолжали взирать на этот мир.

Хвала небесам, в тот момент я читала, а не рисовала, поэтому не была «при всем параде». Если бы отец увидел меня в одежде ненавистного ему Гарольда, наверное, убил бы на месте.

– Готово, – прохрипела я, села на кровать и сложила руки на коленях. Дышать я перестала.

Дверь с грохотом распахнулась, и отец швырнул в комнату Калверта. Брат упал на пол, причитая, что во всем виноват он, а не я.

– Отец, это ведь не Дебра воровала картины, а я! Накажи меня, сестра ни в чем не виновата! – Калверт поднялся на ноги и встал между мной и Майклом.

Я зажмурилась. Мужчина, называвший себя нашим отцом, был противен. На этот раз с его подбородка ничего не стекало, но пылающие ненавистью глаза, изрезанное глубокими морщинами лицо (а ведь ему было не больше сорока лет), взъерошенные грязные волосы, кое-где тронутые сединой… от всего этого тошнило.

Собравшись с силами, я распахнула глаза. В этот момент Майкл дал Калверту пощечину – тот отлетел на метр, таким сильным был удар. Когда препятствий больше не осталось, отец направился ко мне. Я посмотрела на него с нескрываемым удивлением и отчего-то перестала бояться.

Отец замахнулся, но задержал руку в нескольких дюймах от моей щеки, закрытой черной тканью, – я заметила в его глазах сомнение. Оно было коротким, но выразительным.

Затем Майкл снова закричал, а я закрыла глаза. Что было потом, не хочу рассказывать. Лишь скажу: пока отец колотил меня ногами, а брат орал и просил прекратить, я представляла, как держу в руках фантастическую кисточку и как создаю мир, в котором нет боли.

Много позже, вспоминая этот день, я сравнивала отца с ожившим портретом руки Бэзила Холлуорда из романа Оскара Уайльда – он был таким же чудовищем, как Дориан Грей за несколько дней до своей кончины, не знал ничего о чести, морали и доброте.[13]

Теперь, когда я точно знаю, что к рождению обоих моих родителей был причастен старинный артефакт, который дедушка Гарольд привез из Египта, некоторые события жизни кажутся мне еще более трагичными. Магия участвовала в их зачатии, неведомые силы позволили Майклу и Изабелле появиться на свет…

Однако, спустя столько лет, я все же не могу понять: что есть поведение и облик моего отца? Это влияние египетского проклятия, которое и помогло ему родиться, или собственный выбор? Человек ведь не всегда идет по пути, который предначертан ему судьбой. При желании он может свернуть. Или нет?

Хотя… проклятие и судьба – разные вещи. От первого не избавиться, как ни старайся. Древнее проклятие мертвецов – кожа. Снять ее невозможно.

На полу с того случая осталось темное пятно – отец разбил мне висок, и кровь впиталась в древесину. Как бы я ни пыталась ее отмыть, ничего не получалось. То же случилось и с моей душой – от обиды она начала чернеть.

Господь всемогущий, после смерти мамы у меня было лишь две радости: брат и искусство. Но отец, гонимый своей ненавистью, лишил меня и того и другого. Сперва он запретил Калверту появляться у меня, а затем отнял холсты. У меня еще оставалась краска, поэтому я принялась создавать сюжеты на стенах своего чердака. Жить с идеями в голове больше не представлялось возможным – я должна была выплескивать все, что рождалось внутри.

Но вскоре закончились и краски. Стало совсем худо.

Весь последующий месяц после ссоры с отцом я видела только Норму. Надо отдать ей должное – она выполняла всю свою работу. Видимо, считала, что я утратила рассудок и хватит надо мной потешаться.

Однажды она принесла еду, когда я лежала на кровати и смотрела в потолок. На звук я не обернулась.

– Святые угодники! В девку бесы вселились! – охнула она, разглядывая разрисованную стену, где я изобразила парящих в небе бабочек. Только вот бабочки были необычные: крылатые рыбы в виде вытянутых человеческих глазных яблок. – Тебе бы Библию почитать да помолиться как следует. Страх какой!

Плюнув в картину, она ушла. Я продолжила глядеть в потолок, словно ничего не произошло. Потолок тоже хотелось раскрасить.

В один из дней в дверь робко постучали. Я уже чувствовала – Калверт. И не ошиблась. Он подсунул под деревянное полотно письмо (почему не мог сделать этого раньше, я так и не поняла, – брат почти месяц не интересовался моим существованием). В послании он попросил скинуть ему веревку, мол, приготовил для меня подарок, а передать через дверь не может.

Найдя в груде вещей веревку, скинула ее на улицу, а кончик крепко сжала в руке. Вскоре веревка заколыхалась, а после брат ее мягко дернул. Я начала поднимать подарок. И каково было мое удивление, когда в моих руках оказалась коробочка с красками и привязанным к ней вторым письмом.

Оказывается, брат устроился на работу – подрабатывал уборщиком в пансионе. Все деньги откладывал мне на краски.

Рисуй, Дебра. У тебя талант. Рисуй!

Я смахнула со щек слезы, достала палитру, египетскую кисточку и продолжила раскрашивать стены. С того дня Калверт раз в месяц покупал мне новые краски. Жизнь вновь забила ключом. Когда на чердаке для новых рисунков не осталось ни одного свободного места, брат начал доставать чистые, никем не тронутые холсты.

Чудо.

Как у истинных мастеров искусства, думала я. Однако тревога сжимала сердце – откуда у брата деньги на такие подарки? В то время мне не пришло в голову, что он бросил учебу в школе и начал работать на одной из английских фабрик. Я наивно полагала, что он «всего лишь подрабатывает».

Все деньги Калверт тратил на меня – краски и холсты стоили колоссальных для нашей семьи сумм. Норму он тоже задобрил, поэтому она перестала рассказывать отцу, чем я занимаюсь. Видимо, считала, что «уродка» стала еще и «бесноватой», потому не хотела связываться.

Ну а сейчас я попытаюсь рассказать о самом страшном и тяжелом периоде своей жизни: мои картины вдруг попали в коллекции английской знати, я стала называть себя Скарабеем, а еще оказалась на своей выставке в качестве «гостя художника Калверта Телфорда». И эти события – плюс к тому, что отец пристрастился избивать меня, а любимого брата я начала считать предателем.

Только спустя несколько дней