Фантастика 2026-89 - Алина Углицкая

— Идем вниз, — сказал он хрипло. — До самой излучины.

Десять лодок снова вышли на реку.

Они прошли вниз по течению пять километров. Они шарили баграми по дну на перекатах. Они осматривали каждую корягу, каждый завал плавника, каждый куст ивняка на берегу. Река неохотно отдавала свои тайны.

Они нашли обломок трубы «Зверя», выброшенный на песчаную отмель. Искореженный кусок железа, похожий на рваную тряпку. Нашли разбитые очки Кузьмы. Стекла выбиты, оправа погнута. Нашли журнал варягов, который Мирон, видимо, выронил при взрыве. Он был мокрый, разбухший, прибитый к берегу. Но тел не было. Ни Мирона. Ни Кузьмы.

Течение здесь было сильным, дно — илистым, с глубокими ямами и омутами. Река могла затянуть тела под коряги и держать там неделями. Или унести за десятки верст. К обеду дождь усилился. Ветер гнал волну. Поиски стали бессмысленными. Лодки вернулись пустыми. В лагере царило уныние, граничащее с паникой. Люди сидели по землянкам, боясь высунуть нос. Победа над наемниками, прорыв блокады, привезенный уголь, еда — всё это, добытое такой ценой, вдруг померкло.

— Что будем делать, Серапион? — спросил Игнат-кузнец.

Он единственный, кто сохранял деловитость. Он уже раздул горн и правил косы и топоры.

Серапион сидел у погасшего костра в центре лагеря. Его лицо осунулось.

— Жить, — сказал он тяжело. — Мирон хлеб добыл? Добыл. Блокаду снял? Снял. Значит, будем жить.

— А машина? — спросил кто-то из рыбаков. — Кто новую построит? Кузьмы-то нет.

— Сами построим, — жестко сказал Серапион, вставая. — Или мечами отмахаемся.

Он посмотрел на Егорку. Парень сидел на берегу, глядя на воду остекленевшим взглядом. Он не плакал. Он просто ждал.

Серапион подошел к нему.

— Пошли, брат. Надо поесть.

— Они живы, — тихо сказал Егорка, не поворачивая головы.

— Егор…

— Я чувствую. Они живы. Река их не убила. Она их спрятала.

Серапион ничего не ответил. Он просто сжал плечо парня. Надежда — это единственное, что у них оставалось.

А далеко внизу, по течению, в километрах пяти от Малого Яра, там, где река разливалась широко и лениво, уходя в заболоченные плавни, что-то темное покачивалось на волнах, зацепившись за корни старой ивы.

Два тела.

Они лежали в камышах, полузатопленные. Один — огромный, в лохмотьях обгоревшей одежды. Второй — поменьше, вцепившийся мертвой хваткой в ручку железного сундука. Они не шевелились.

Дождь пеленой закрывал мир, пряча их от глаз врагов и друзей.

Глава 14

Первым вернулось не зрение и не слух, а боль.

Она была везде. Словно мое тело разобрали на части, пропустили через мясорубку, а потом небрежно сшили обратно ржавой проволокой.

Я лежал на спине. В лицо сеял мелкий, холодный дождь. Сквозь шум в ушах (тот самый тонкий писк лопнувших перепонок никуда не делся, став фоном мира) пробивался плеск воды и шелест камыша.

Я открыл глаза.

Надо мной было серое, низкое небо.

Живой.

Эта мысль пришла не с радостью, а с тупым удивлением. Второй раз. Второй раз эта проклятая река пытается меня убить, и второй раз выплевывает обратно на берег, как несъедобный кусок.

Я попытался пошевелиться и застонал сквозь стиснутые зубы. Спина горела огнем — взрывная волна и жар пара прошлись по ней, как наждак. Одежда на мне превратилась в лохмотья, пропитанные водой и илом. Левое плечо — то самое, которым я ударился о воду — распухло и не слушалось.

Я с трудом перекатился на бок и встал на четвереньки. Голова закружилась, к горлу подкатила тошнота. Меня вырвало речной водой и желчью.

Откашлявшись, я осмотрелся.

Я был на узкой полосе песчаного берега, заросшего ивняком. Река здесь разливалась широко, течение было ленивым, спокойным. Это были плавни, километрах в пяти-семи ниже Малого Яра.

Нас снесло далеко.

Что-то тяжелое тянуло мою правую руку вниз. Я посмотрел. Пальцы мертвой хваткой, до судороги, вцепились в кованую ручку железного сундука Рыжего. Я не выпустил его даже когда тонул. Инстинкт стяжателя или надежда на спасение? Теперь этот ящик казался бесполезным грузом.

— Эй… — позвал я. Голос был похож на карканье вороны. — Есть кто живой?

Тишина. Только дождь и ветер в камышах.

Я встал на ноги, шатаясь, как пьяный. Каждый шаг отдавался болью в позвоночнике.

Нужно идти. Куда? Вверх по течению. Домой. Если там еще кто-то ждет.

Я сделал шаг и споткнулся о что-то мягкое в высокой траве.

Сердце пропустило удар.

Это был человек.

Он лежал ничком, наполовину в воде. Огромный, широкий в плечах. Ватный кафтан на нем был изодран в клочья, обнажая красную, обожженную спину.

— Кузьма… — выдохнул я.

Я упал рядом с ним на колени, перевернул его на спину.

Господи.

Механик был жив, но лучше бы он умер сразу.

Его лицо… Это было не лицо, а сплошная маска из волдырей и слезающей кожи. Паровой ожог страшнее огненного — он варит мясо глубоко. Очки, которые он носил, спасли глаза, но оставили вокруг них жуткие белые круги на красном фоне.

Он дышал. Хрипло, поверхностно, со свистом.

— Кузьма! Брат!

Я похлопал его по щеке — осторожно, боясь содрать кожу.

Он горел. От него жар шел, как от той самой топки, которую мы перегрели. Температура была за сорок, это точно.

Он открыл глаза. Мутные, безумные, не узнающие.

— Давление… — прошептал он, облизывая спекшиеся губы. — Мирон… клапан держи… сорвет…

Бред. Болевой шок и лихорадка.

— Тише, тише, — я зачерпнул горстью холодную воду и плеснул ему на лицо. Он дернулся и застонал. — Всё кончилось, Кузьма. Мы взорвались.

— Взорвались… — он на секунду сфокусировал взгляд на мне. — Я говорил… говорил тебе, Мирон… Медь не держит…

— Говорил, — я почувствовал, как к горлу подкатывает ком вины. Это я его убил. Я заставил его заблокировать клапан. Я гнал машину на смерть. — Прости меня, брат.

— Холодно… — его начало трясти крупной дрожью. Ожог и ледяная вода — убийственное сочетание.

Надо было что-то делать. Если оставить его здесь — он умрет к вечеру. От переохлаждения или от шока.

Надо идти.

— Вставай, Кузьма. Нам домой надо.

— Не могу… ноги нету…

Я посмотрел на его ноги. Целы. Просто не слушаются.

— Есть ноги. Вставай, механик! Это приказ!

Я подхватил его под мышки. Он был тяжелым, как мешок с мокрым песком. Я потянул