Погоня за судьбой - Ди

— Исход с Кенгено, — кратко ответила я.

— Вот как…

Я пожала плечами.

— К прошлому привыкаешь. Даже к такому. А уж к тому, что те существа уже перестали быть людьми, и подавно…

— Да, этих сразу видно. Их не спутать с живыми при всём желании.

— Я уже даже не замечаю, что на них надето, — сказала я, сосредоточившись на дороге и удерживая руль обеими руками. — До того всё посеревшее и одинаковое от грязи. Но те, кто обратился недавно, выглядят почище. И они, насколько я поняла, самые прыткие.

— Внешний вид не так уж важен, — протянул пассажир. — А вот походка, сама манера двигаться…

— Не говоря уже про выражение лиц, — вставила я.

— Знаешь, есть такое понятие — «зловещая долина»? Когда робот или кукла почти как человек, но какая-то мелочь выдаёт неживое. И от этого — мурашки по коже. Так вот эти… Они все попали в эту долину. Движения у них рубленные, неестественные.

— А причём здесь долина? — спросила Алиса сзади.

— Сильный эмоциональный провал, — пояснил незнакомец. — Когда сами эмоции вдруг падают до страха или отвращения. Эти твари заметны издалека, и это очень хорошо.

— Если только не поджидают в засаде, — заметила я.

— Их и слышно неплохо.

— И по запаху можно учуять за километр…

— Перестаньте! — тоненький, но резкий голос Алисы прозвучал сзади. — Я не хочу это слушать!

— Ладно, — вздохнула я. — Сменим тему. Лучше расскажи о себе, попутчик. Ты, значит, психолог?

— Нет, — мотнул головой мужчина. — Я архитектор-проектировщик.

— И что же ты проектируешь?

— Жилые дома. Одиннадцать моих моделей прошли приёмку в столичном совете и активно строятся… В смысле, строились.

— Если честно, услышав слово «архитектор», я себе представила что-то грандиозное. Но жилые дома — это очень хорошо, — похвалила я его.

— Хоть и скучновато, — вставила Алиса.

— Скучновато? — Архитектор усмехнулся. — Зато честно. Никакого гигантизма. Проектируешь не памятник для себя, а чьё-то будущее утро. Чашку кофе на балконе, вид на лесопарк… Если попадёте в новые кварталы Ла Кахеты, обратите внимание на семиэтажки с угловыми балконами. — Мужчина наставительно поднял палец вверх. — Это мои любимые.

— Обязательно, — пообещала я. — Когда будет подходящий случай.

Незнакомец невесело усмехнулся.

— А как вас зовут? — спросила Алиса. — Вы ведь так и не представились!

— Кое-кто решил, что мне лучше оставаться инкогнито, — пожал плечами мужчина. — Наверное, чтобы вы не сильно ко мне привыкли, потому что скоро мне придётся сойти.

— Это неправильно, — решительно заявила девочка. — Мы знаем, как зовут Оскара, а вас — нет.

Мужчина вопросительно покосился на меня, и я хмыкнула:

— Валяй. Хуже уже не будет.

— Меня зовут Леонардо, но можно просто Лео. Ты — Алиса. — Он указал большим пальцем через плечо. — Ну, а ты? — спросил он у меня.

— Лиза.

— На мать с дочкой вы вроде не похожи… Сёстры?

— Считай, что так.

— И куда держите путь?

— Воссоединяем семью, — уклончиво ответила я.

Добавить было нечего. У Алисы была призрачная надежда, а у меня — только Алиса. Единственная причина двигаться вперёд.

— Кто может быть ближе, чем семья? — согласно кивнул Лео. Помолчал, глядя на набегающую дорогу. — Особенно в столь тяжёлые часы… А ты чем занималась до всего этого? Кем работала?

«Сказать правду?» Я метнула взгляд на Алису в зеркале заднего вида. «Нет, это будет лишним».

— Последние несколько лет только и делала, что моталась между звёзд, — буркнула я, впиваясь взглядом в дорогу.

— Правда? — живо заинтересовалась девочка. — Это так здорово! Расскажи!

— Да ничего особенного, — замялась я. — Просто курьерская работа. Привези то, доставь это…

— Ничего особенного? — хмыкнул Лео. — Лао Цзы говорил: испытай один раз полёт, и твои глаза навечно будут устремлены в небо. Однажды там побывав, на всю жизнь обречён тосковать о нём.

— Наверное, ко всему привыкаешь, — тихо сказала я.

— Я никогда ни на чём не летал, но я тебе не верю, — заметил он и иронично улыбнулся. — И ты сама себе не веришь. Просто, быть может, подзабыла. Чтобы это понять, вспомни момент полёта и прислушайся ко внутренним ощущениям.

Я хотела огрызнуться, отмахнуться, но слова застряли в горле. Он бил в самую незащищённую точку — в ту часть меня, которую я давно объявила мёртвой. А ведь ощущение падения — невесомости, замирания сердца в груди — было живо во мне, как будто я летала вчера. Стоило лишь на секунду отпустить память, и я снова чувствовала лёгкость в теле, слышала рёв атмосферы вокруг обшивки шаттла, видела, как далёкая звезда мерцает в чёрной бархатной тьме за иллюминатором. И чувствовала детскую, забытую радость.

Всё это было. Всё вместе — это и есть полёт… А теперь он был недостижим, как та самая звезда в иллюминаторе, и тоска по нему была единственным доказательством, что я ещё жива…

Небо за лобовым стеклом неумолимо светлело, отвоёвывая мир у ночи. Из кузова доносился грохот и заливистый смех — Алиса и Оскар носились по всему пространству, будто знали друг друга всю жизнь. Собака, фыркая, таскала за лапу потрёпанного плюшевого волка, а девочка, хохоча, пыталась отнять игрушку, хватая её за уши. Некогда тихая и замкнутая, Алиса раскрепостилась, забыв обо всех невзгодах.

На секунду меня пронзила вспышка чёрной, иррациональной злости. «Как она может? Как она смеет смеяться, когда он сидит и считает свои последние минуты, а я сжимаю руль, чувствуя, как с каждым метром приближается момент, когда мне придётся…» Я прикусила губу. Сдавливала её, пока не почувствовала вкус крови. «Нет. Нет! Я должна быть благодарна ей за этот хрупкий смех! Он — единственное, что ещё удерживает этот мир на краю пропасти…»

Лео первым нарушил тишину, и голос его был ровным, медитативным.

— Знаешь, я всегда поздно вставал. Не мог заставить себя подняться пораньше. А потом весь день куда-то бежал сломя голову, суетился, ездил по объектам, чертил и исправлял, исправлял и чертил… Но у меня был вечер. Я ждал его, чтобы взобраться на одну из крыш и проводить Льва за горизонт. — Он немного помолчал, глядя на набегающую разделительную полосу, как на нечто успокаивающее — на бесконечное повторение. — Я обожал закаты. Иногда думал: вот он, единственный момент дня, когда я по-настоящему живу, а всё остальное — досадная суета.

Его слова звучали так, будто он уже смирился — а я ненавидела смирение. Я боялась его всей душой.

— И что, теперь, в конце, только это и осталось? — спросила я, и вопрос прозвучал резче, чем хотелось. — Перебирать в голове старые картинки?

Он ответил не сразу. Его пальцы медленно постукивали по колену, отбивая несуществующий ритм. Тик-так. Тик-так. Отсчёт времени.

— Вроде того, — наконец