Чистое везение - Марьяна Брай

— Прислужница. На день приходит. Готовит, моет, Степана обихаживает, — отец, похоже, был даже горд этим фактом. Я надеялась, что он осечётся и вспомнит, что оставил нас на бобах. Но он продолжал веселиться.

Первый этаж дома, похоже, только готовился, чтобы стать лавкой, и пара крепких мужиков что-то там колотили, мели, несмотря на то, что в воскресенье здесь не работал почти никто.

Лестница на второй этаж шла за домом, а не с торца, как в нашем доме. Но был тут и плюс — огромный балкон, который являлся навесом для первого этажа. Вид с балкона выходил на большой огород, по которому ходили коровы.

И вот этот самый балкон, выкрашенный белым, занавешенный легкими шторками, украшенный богатым столом с расписными скатертями, сейчас был представлен в виде столовой, где мы должны были отобедать с семьей.

Такой вот замах на Прованс меня поразил.

Но еще сильнее меня поразило другое! Из комнаты, подняв пальчиком шторку, вышла женщина такой красоты, что я замерла, пытаясь понять, кто это.

— Чего замерла, девка? Садись, вон сколько всего вкусного. Пока брат твой спит, а не орет, как всегда, можно и подкрепиться. Не думала, что приедешь, — она говорила с улыбкой, с каким-то подтруниванием во взгляде и распространяла вокруг себя ореол радости и праздника.

— Фёкла, принимай гостью, — наконец раздался голос отца за моей спиной.

— Да мы уже, — женщина с крупными серьгами, отбрасывающими блеск на тонкую длинную белую шею, сначала мне показалось, была искусно накрашена. Но, присмотревшись, поняла, что это природная красота.

Я свела брови, потому что видела отца с какой-то задрипанной кошкой, когда он приезжал ко мне в усадьбу…

— Это Фёкла? — спросила я удивлённо.

— Я! — красиво и нахально качнув головой, ответила женщина «с обложки».

— Барыня, а эту хранцусскую чуду-то несть? — на балкон вышла та самая девушка, приезжавшая с отцом. Значит… приезжал он тогда не с Фёклой, а со служанкой и нянькой в одном лице…

Глава 35

Батюшка, ставший теперь уже моим, сиял, как начищенный самовар, как новогодняя игрушка, переливаясь всеми радостными эмоциями, какие только можно было себе представить. Он помогал всем рассесться, а потом сам не мог успокоиться: то усаживался на своё, сразу видно, хозяйское место во главе стола, то подскакивал, суетясь, но при этом ничего не спрашивая.

— Голубчик, Степушка, присядь уже, а то снуешь, как веник в маслобойке, — речь этой женщины звучала родником, переливалась и звенела, как вешний ручей. Улыбка моментально проявляла на чуть пухлых, но гладких фарфоровых щёчках одинаковые, как близнецы, ямочки, оголяла ровные белые зубки. А глаза её постоянно смеялись, искрились, насмехались и тут же будто ласкали и жалели взглядом из-под шикарных длиннющих ресниц.

«Царица» — понеслось у меня в голове. Я, будучи женщиной из далекого будущего, повидавшей на своем веку «иконы» красоты и стиля, не могла оторвать глаз от Фёклы. Так чего ожидать от мужчин?

Матушка Елены тут же предстала пред очи, и мне захотелось тряхнуть головой, чтобы избавиться от картинки. Если бы художнику, знавшему обеих этих женщин, было задание написать счастье и безнадёгу, то Фёкла и Мария моментально всплыли бы в его сознании. И ясно, кто из них что бы изображал.

— Коровник этот мы, конечно, избудем, а еще лучше, уедем в Петербург. Вот, только Стёпочка сидеть будет… осенью, скорее всего, — зачерпывая тоненькой ложечкой из стеклянной вазочки на витой ножке варенье, озвучила хозяйка дома.

— Дык, конечно, в Петербурх надо. Всё сейчас там, права ты, Фёкла, как всегда, права, — поддакивал отец, разглядывая поданную Ольгой, той самой служанкой и нянькой, осётра на подносе и украшенную дольками засахаренного лимона.

— Это по французскому рецепту приготовлено. Повар специально к нам приезжает, чтобы изыски в воскресенье исполнить, — Фёкла облизала ложку с вареньем, глянула на служанку и принялась сама накладывать себе в тарелку рыбу.

Я повторила за ней. Фёкла встала, подошла к мужчине, от которого безо всякого брака и, уж точно, не венчаясь, родила сына. Она мягко, словно любимому ребенку, улыбнулась незаконному сожителю, взяла его тарелку и принялась накладывать на неё всего, что было на столе.

Степан не дышал.

«Ах ты ж сире-ена, ах ты ж змея.», — пронеслось в голове, но мысль эта была не обидная, а больше выражала моё восхищение.

— А ты долго там в усадьбе играться собираешься? Отец к осени в столице лавки открывает. Могла бы сразу и в помощницы к нему идти. Я баба не жадная, делить своих детей и тебя не буду. Мне все дети — дети, — как-то совершенно неожиданно заговорила со мной Фёкла ровно в тот момент, когда в моём рту начала буквально таять, распадаясь на счастье и какое-то ещё неведомое мне сибаритское благо.

— А у тебя сколько своих-то? — я заподозрила, что батя мой — лопух, взял ее со сворой ребятни.

— Пока один, но я ведь ждать не стану. Каждый год буду сыновей таскать, — ее простота так не вязалась с внешностью, что местами мне становилось больно от этого сочетания.

— А-а, понятно, — я чувствовала себя реальной дурочкой, неопытной школьницей рядом с этой «штучкой». И на кой ей понадобился мой отец? Да, собой хорош, явно башковит, не лентяй, но ведь и не дворянин, коего она могла легко засунуть за пояс. И так и так ведь, считай, с женатым мужиком живет!

— А со временем и тебе лавки передам. И женихов в Петербурге найдётся. Почитай, вся знать тама живет. В Москве только нищее дворянство. Купцы тут правят. А тебе с твоей кровью может и повести, — отец наяривал рыбу с таким видом, будто это была жареная картошка, и ест он ее ежедневно.

— Я подумаю, — страх за своё будущее внутри меня не позволил ответить твердое «нет». Потому что жизнь была непредсказуема, как погода в мае.

— Ладно, не смущайся. Знаю, нелегко тебе так вот… — чуть наклонившись ко мне, прошептала Фёкла, как только отец вошел в дом, что-то стукнуло, а потом послышался звон, какой бывает от касания графина о рюмку. Видимо, наливал себе чего-то крепкого.

— Нелегко, — я подняла глаза и утонула в ее зелёных глазищах. Если существовали ведьмы, то она точно была одной из них. — Вы меня не заставляйте. Я сейчас сама должна пожить и выбрать, как дальше быть…

— А ты правда в том страшном доме прислуживаешь? — перебила меня мачеха.

— Правда. Только не прислуживаю.

— Коли полы моешь да стираешь, то прислуживаешь. Я ни пальцем больше грязи не трону. Все детство