BIG TIME: Все время на свете - Джордан Проссер

– Я отдаю себе отчет, что расклад менее чем идеален, но это лучшее, что мы можем сделать в сложившихся обстоятельствах.

– Значит, нам остается всего несколько часов, – произнес Джулиан.

– Именно! – Шкура хлопнул в ладоши, приняв оценку Джулиана за воодушевление. – Если не будем тут рассиживаться, возможно, даже успеем вскочить на паром, кружок по бухте сделать. Немножко импровизированной фотосъемки, совсем как в старину?

– Я имел в виду, что нам остается всего несколько часов на улет, – прояснил свою позицию Джулиан.

Шкура нахмурился.

Тэмми потрепала Джулиана по плечу, нацелившись к выходу.

– Мне мысль Жюля нравится больше.

Вся остальная банда согласилась.

* * *

К тому времени, как «Приемлемые» вышли на сцену «Энмора» – в самое рок-н-ролльное время, в половине шестого, перед почти пустым залом, – они в точности знали, как сложится их вечер. Перед выездом из гостиницы они приложились к зеленому чемодану Орианы – за исключением Зандера, низведенного до одного рабочего глаза (и, естественно, слышавшего ужасные истории про тех несчастных ублюдков на концерте «Ломовых костей»). Вместо того чтобы сигать, Зандер причастился полуграммом кокса и горстью таблеток каптагона. У себя в гостиничном номере он разбил зеркало и заказал доставку двух бутылок водки, которые, когда он заявился на проверку звука, уже были пусты.

«Мелкая месть» была девчачьим электропоп-квартетом из Ньюкасла: все облачены в одинаковые наряды вишневого цвета и на концертах исполняют причудливые танцевальные номера. Самой известной песней у них был миленький бабблгамный гимн любви под названием «Заткнись и втюрься» – этот трек со временем опередил «Что за время твое сердце» «Приемлемых» после их рекордного забега первым номером в национальных чартах. На гастролях «Пляжей» Аш замутил с барабанщицей «Мелкой мести», но тогда все закончилось скверно. Почти все их разогревающее отделение в «Энморе» она свирепо зыркала на него за кулисами.

– Я про нее и забыла, – произнесла Ориана, обвивая Аша руками.

Снаружи в баре я наблюдал за мелкими горстками худосочных широкоглазых старшеклассниц, топчущихся по краям громадной пещеры этого зала.

– Зандер насчет мероприятия для всех возрастов не наврал, – пробормотал я Клио.

Та кивнула.

– Они младенцы. При отколе, должно быть, еще в детский сад, бля, ходили. Никогда не знали ничего другого. Эта срань для них – все равно что «Камни»[48].

В три часа дня билетная компания разослала ураган отчаянных текстовых сообщений, извещавших зрителей о перемене времени концертов, и здесь теперь были только те, кто смог прийти пораньше. К выходу на сцену «Приемлемых» в половине шестого ситуация улучшилась ненамного. Всего собралось, может, полторы сотни зевак, стесняющихся того, что приперлись на концерт слишком рано, стесняющихся, что они в такой маленькой толпе.

Хотя дело было не только в сдвинувшемся времени начала. В жару городскую железнодорожную сеть сбоило, по всему городу корежило рельсы, дополнительные автобусы стояли в многомильных пробках на перекрестках. Мало того, по всему центру Сиднея не утихали волнения – Энмор-роуд перед самым театром кишела протестующими и противопротестующими день напролет. Вскоре после обеда группа антифашистов приняла группу фашистов за свою фракцию и на час-другой влилась в их марш, после чего на них напали их же антифашистские друзья. Вскоре всех участников опрокинули стена перечного спрея и наступающий взвод сотрудников Реагирования на Чрезвычайные Ситуации. Некоторые пытались бежать, выскакивая прямо в поток машин, отчего на Кинг-стрит образовалась гармошка из семи автомобилей. Других арестовывали, увозили и интернировали, и всю оставшуюся жизнь они жили и работали плечом к плечу с членами оппозиционной им группы, осуждать которую в самом начале и выходили на улицы.

Толпа внутри «Энмора» была такой маленькой и тихой, а гвалт снаружи таким оглушительным, что стоило группе доиграть какой-нибудь номер, как зал немедленно затоплял шум гражданского неповиновения, глуша собой все скромные аплодисменты, которых заслужили музыканты.

Помимо этого – и по сравнению с Аделаидой – концерт шел без особых происшествий.

– Когда вы в последний раз думали своей головой? – спросил Аш – то была его новая любимая провокация. Несколько зрителей зашаркали к бару. Никто ему ничего не ответил. – Эта называется «Выжженная земля». Каждый год ФРВА добывает и экспортирует триста миллионов тонн угля, несмотря на международные санкции. Песня об этом. Три-четыре!

Совершенно охуев от бурбона, рассыпухи и ближневосточных компанейских пилюль, Зандер всеми силами старался не отставать от остальной банды – особенно на тех треках, у которых были подчеркнуто непокорные тактовые размеры. На середине «Барабанов войны» он порвал на гитаре две струны и улегся прямо на сцене, пока Данте подтаскивал ему замену. В диком неистовстве, которым отмечался конец «Мизантропатопии», – его особая аранжировка для сценического исполнения длилась шесть с половиной минут и едва не испортила всю звуковую систему зала, – Зандера на четвертой минуте вырвало, и он залил блевотиной свой винтажный «Страт» и педали. Но продолжал играть. Думаю, Ладлоу даже успели его сфотать – прямо с потоком рвоты изо рта.

Световая арматура вспыхивала жарко и желто, пока Аш выл свои заключительные слова, – и отделение «Приемлемых» закончилось под несколько учтивых приветственных воплей. Отстегнув гитарный ремень, Зандер с лязгом уронил инструмент на пол и, шатаясь, вывалился за сцену, следом за ним – Джулиан, Тэмми и Аш, каждый – излучая эдакое дзэнское смирение, происходящее только оттого, что в точности знаешь, насколько скверно пройдет концерт, даже не начав еще играть. Закончили они ровно в семь. На бис не выходили.

В зале тут же зажегся свет и из динамиков заревело объявление:

– ЖЕЛАЕМ НАПОМНИТЬ ПОСЕТИТЕЛЯМ, ЧТО КОМЕНДАНТСКИЙ ЧАС, ОБЪЯВЛЕННЫЙ ПО ВСЕМУ ГОРОДУ, ВСТУПАЕТ В СИЛУ С ВОСЬМИ ЧАСОВ ВЕЧЕРА – РОВНО ЧЕРЕЗ ЧАС. БАР ЗАКРЫТ. РАЗВЛЕЧЕНИЙ БОЛЬШЕ НЕ БУДЕТ. ПРОСИМ ВАС РАЗОЙТИСЬ ПО ДОМАМ.

Сотня или около того зевак, выдержавших весь концерт, потянулась к выходам, но распахивать двери зала было как открывать окна в машине под водой: внутрь немедленно повалили всесокрушающие толпы протестующих с улицы. В вестибюль вломились анархисты с банданами, схватившиеся с гологрудыми националистами, размахивая пылающими факелами и фехтуя самодельными тазерами. «Приемлемые» выбрались через черный ход и сразу шмыгнули в автобус – они понятия не имели, что к тому времени, как войдет в силу комендантский час, «Энмор» станет ценным территориальным активом в нараставшей партизанской войне. Полиция оперативного реагирования со своими прозрачными щитами размахивала дубинками и давила ногами черепа, стараясь изгнать всевозраставшее число облаченных в черные рубашки свирепых теоретиков хронозаговора, которые оккупировали бар в бельэтаже. Когда в занавесе на сцене занялся коктейль Молотова и пламя принялось охватывать зал, власти предприняли тактическое отступление, заперев главный выход и забаррикадировав пожарные. К