BIG TIME: Все время на свете - Джордан Проссер

в Джакарте, возможно, приносят помет, полный альбиносов, каждое полнолуние осеннего равноденствия, начиная с десятого века до нашей эры, просто об этом никто не знает или всем на это попросту насрать!

Фьють хватается за живот, поскольку так сильно хохочет, что скатывается по ступенькам амфитеатра.

– Вы не считаете, что значение способна создать вероятность? – спрашивает Минни.

– Вероятность – это меньше или больше, – отвечает Эйбел. – А не лучше или хуже.

– Но шанс один из триллиона. Неужели это не лучше, чем один из десяти?

– Абсолютно нет. Он просто реже. И опять же, мы, люди, придаем неумеренно огромное значение редкому. Редкость неустойчива, ее можно изготовить искусственно. Редкость на самом деле и близко не так конечна, как это дает понять ее определение.

– Эй, Зан! – окликает Аш через всю комнату.

Зандер спотыкается между ванными комнатами, чем занимался весь этот вечер. Но теперь его принесло к кухонному верстаку, он перевернул забытый мною коктейльный шейкер, разлив синий кюрасао на коврик бисквитного оттенка.

– Полегче давай, чувачина. У Шкуры истерика случится, если нам не вернут депозит за это место.

Зандер движется странно. Тело его ведет голова. Аша он, похоже, не слышит. Он даже не поднимает взгляд.

Ладлоу говорят Минни в порядке пояснения:

– У него утрата.

– Ох какой ужас, – откликается Минни. Зандеру она кричит: – Мои соболезнования!

Тот разворачивается ко входной двери.

Минни опять переводит взгляд на Ладлоу – от расширенных зрачков и напряженной челюсти кажется, будто кожа ее туго натянута на череп.

– Мне следовало это говорить? Может, ничего говорить было и не нужно.

– Насчет этого не беспокойтесь, – отвечает ей Аш, а потом вопит: – Данте! Кореш! Ты умеешь «манхэттен» делать?

* * *

Зандер – в будущем, но также он здесь и сейчас. Ноги его движутся, поскольку он думает, что его ноги сдвинулись. Голова его – стрела времени, влекущая всего остального его в своем отрывном течении: она тащит всю его плоть и кровь до последнего лоскута и капли неумолимо вперед. Его стопы движутся, затем останавливаются, затем обретают равновесие, затем приходят в движение опять, неестественно скребя по ромбам ковра вдоль коридоров четырнадцатого этажа. За его погубленным глазом дорсолатеральная префронтальная кора – шар белого света, крадет нервные проводящие пути и блокирует ингибиторы ферментации. Зандер бродит лунатиком, раздираемый между двумя часовыми поясами. Часть его – по-прежнему в ванной. Часть его – уже внизу.

* * *

– Хотите знать, что я думаю? – спрашивает Эдвина.

– Черт, ну еще б, – отвечает Аш, отхлебывая от своего «манхэттена». Все в амфитеатре подаются вперед послушать ее.

Эдвина делает жест в сторону Данте, у которого в сей миг зеркальце с коксом, – слегка взмахнув рукой, что означает «сюда передай, как только сам закончишь, дружочек». Он передает, и она быстро всасывает в себя две дорожки подряд. Эйбел смотрит на Эдвину ошарашенно. Его напарница по исследованиям сегодня ночью полна сюрпризов.

– Вы слышали об «эффекте наблюдателя»? В физике? – спрашивает Эдвина.

– Не-а, – отвечает Фьють.

– Принцип неопределенности Гейзенберга, – вставляет Эйбел.

– Не совсем, – рявкает Эдвина, прежде чем снова повернуться к Ашу и прочим. – В квантовой механике широко признано, что простой акт наблюдения за частицей – скажем, за отдельным электроном, – может изменить поведение этой частицы. Убеждена, что это можно экстраполировать так, чтобы охватывало целые объекты, силы и системы. Так вот, если грубо, – когда именно некий безумный гений в каком-то гангстерском подвале далеко на север отсюда впервые соединил химические ингредиенты и создал триптолизид глютохрономина?

– Трудно сказать. – Минни напрягает память. – Сообщения разнятся. По крайней мере, несколько лет назад.

– Четыре года, – произносит Аш, повторяя то, что ему когда-то говорила Ориана.

– Четыре года, – подтверждает Эдвина. – И если грубо, когда именно сыграли тот футбольный матч в Шотландии, который, как обнаружил мистер Кабрера, был точной копией другой игры?

– В июле будет четыре года, – подсказывает Данте, кто каждый год смотрел Первую лигу по незаконной спутниковой связи с «ВольноСетью» дома у своего дяди.

– Идеально, – говорит Эдвина. – Только представьте. После четырнадцати миллиардов лет – ну или больше, тут все зависит от ваших личных верований в то, когда началось «время», – после четырнадцати миллиардов лет полного рулежа этим заведением, проистекая в одном и том же направлении в ровно одном и том же темпе, без всяких вмешательств или дознаний – или с очень малыми – со стороны какого бы то ни было из бессчетных триллионов организмов, живущих в его пределах, внезапно, одним солнечным днем в… как-его-там…

– Куксленде, – подсказывают Ладлоу.

– Однажды в Куксленде содержимое одной пипетки сочетается с другой, и – БУМ.

– На что это вы намекаете? – спрашивает Эйбел, докрасна растирая себе один глаз.

– Мы перешли в контрнаступление! Мы получили преимущество! Впервые кто-то действительно взял немного этой штуки и увидел на несколько секунд больше, чем естественно полагалось видеть, люди сунули свой нос куда не следовало, правда же? То было беспрецедентное нарушение естественного порядка Вселенной.

– Значит, теперь, – выводит рассуждение Минни, – время ведет себя иначе… из-за наркотика?

– Вскоре после его изобретения нас угостили самой необычайной хронологической аномалией из когда-либо зафиксированных – совпадением настолько статистически невероятным, что оно могло быть только результатом нарушения в течении времени. И с тех пор мы стали наблюдать все больше и больше таких явлений. И да, Эйбел, – смеется она, грозя пальцем у него перед самым носом, предупреждая то, что он скажет дальше, – я отдаю себе отчет: то, что я говорю, есть буквальное определение предвзятости восприятия, иллюзии частотности, вас и ваших чертовых «фольксвагенов». Но такая разновидность невероятности и впрямь что-то значит. Просто не может не значить! Эффект Кабреры и эти тройняшки – это вам не засечь «фольксваген» просто потому, что вы решили его купить, это как… как… – Она встает на самом краю амфитеатра, даже не сознавая этого, будто у кратера вулкана, источника откровения. – …как засечь «фольксваген» в космосе, в триллионе световых лет от Земли через миллиард лет. Это не просто цифры. Не может быть, что это просто цифры!

– Нахуй цифры! – вопит Минни.

– Мы вмешались в естественные границы нашего существования и понимания – границы, охраняемые временем. Рэн Хасимото стала свидетельницей послежизни! Вы только вдумайтесь. У каждого из нас одна жизнь. Один восьмидесятилетний ломтик из тех четырнадцати миллиардов лет – и чур не подглядывать ни вперед, ни назад. Таковы правила. А тут она просто идет и, так-растак, подглядывает! Просто впорхнула себе в послежизнь и тут же прыг обратно, нарушив по ходу самые фундаментальные правила как физики, так и теологии. И сделала это отнюдь не один раз, а дюжину! Да