BIG TIME: Все время на свете - Джордан Проссер

апартаменты с тремя спальнями и полностью застекленным балконом, выходящим на Ботани-Бей. Две главные ванные и дополнительная туалетная комната – им всем теперь приданы свои задачи: в одной хранится бухло, в другой угощаются наркотиками, а третья применяется по своему прямому назначению как туалет. Кухня свободной планировки с мраморным верстаком, как на камбузе, разомкнута на амфитеатр для бесед, снабженный глубокими прямыми углами ступеней, газовым камином и кремово-бурым косматым ковровым покрытием. Светильники пригашены. Все поверхности уставлены бутылками, свечами и веганским закусоном. Время близится к полуночи, а банда занимается всем этим с тех пор, как только прибыли с концерта.

Я со своими учеными дружбанами стучусь в двери – и кто же открывает мне, как не Фелиша, блядь, Хэнсен. Фьють. Ну и звездоебица. Приперлась в Ботани самолетом, но ее задержали в аэропорту, когда сотрудник тамошней службы безопасности решил, что ее фототехника – запрещенное оборудование слежения, – поэтому на концерт она и не попала. А теперь вот тут, хлебает текилу из бутылки, видеть меня бесит ее примерно так же, как меня – ее.

– Так и думала, что ты рано или поздно возникнешь, – щетинясь, произносит она вместо приветствия. – Внизу у них яблочные мартини закончились?

– На эту не обращайте внимания, – говорю я своим новым друзьям, пока мы проходим внутрь. – Она уникально узколоба.

Аш под мухой, ведет прием поклонников в амфитеатр, под боком – Ориана; он читает проповедь о безусловном доходе и о том, как альбом номер три ему бы хотелось сделать бесплатным или хотя бы на основе плати-сколько-сможешь. К счастью, Шкуры рядом нет и он этого не слышит: директор группы учтиво топчется на балконе с Джулианом, Тэмми и Клио. Они расспрашивают Клио, как движется ее проект, который движется примерно так же споро, как и моя статья. Данте просто стоит в кухне, закидывая в себя одну рюмку за другой, – он еще торчит от своего публичного дебюта на саксофоне чуть раньше сегодня вечером, – а Зандера мотает туда-сюда между тремя ванными: он полностью и весьма наглядно пользуется каждой. После инцидента в автобусе Шкура избавился от нашего ящика зачищенных пластинок, поэтому слушать нам теперь приходится местное радио – полуночную мешанину «для вечеринок» из католического рока и сельского диско.

Я громко откашливаюсь.

– Парни! Позвольте познакомить вас с Эйбелом, Эдвиной и Мэй – но друзья зовут ее Минни. Они здесь на симпозиуме. Все они – хромо… бля. Они все… – Я пытаюсь произнести «хронофеноменологи» примерно семью разными способами, но виски прищемил мне язык.

Люди поворачиваются и кивают. Зандер приостанавливается у кухонного верстака и оглядывает Эйбела с головы до пят единственным здоровым глазом, после чего убредает в гостевую ванную заправиться еще чуточкой МД.

– У него все в порядке? – спрашивает Эйбел, показывая на собственный глаз, но имея в виду Зандеров. – Похоже, у него там воспаление.

– Он самолечится, – отвечаю я, а потом делаю всем нам выпивку и провожаю ученых в амфитеатр.

– Милости просим, милости просим, – говорит Аш. – Добро пожаловать к нам в небесное пристанище. Вы сами откуда будете?

– Мы с Эйбелом из Англии, – отвечает Эдвина. – Мэй, вы сказали, откуда вы…

– Данидин, – говорит Минни. – Это в Новой Зеландии.

– Я туда однажды ездила, – говорит Ориана. – Там по-прежнему самая крутая улица на свете?[50]

– Ууу, нет, боюсь, уже нет. – Минни морщится, как будто она в этом виновата. – Срыли.

– Обидно.

– Так это клуб ваших поклонников внизу на баррикадах, а? – осведомляются Ладлоу вполне любезно.

Эйбел хмурится.

– Судя по всему.

– Просто чтобы уточнить, я, вообще-то, не хронофеноменолог, – вежливо произносит Минни. – А жаль! – Миленький смешок.

– Она кандидат психиатрических наук и надеется изменить отношение человеческого мозга к смертности, – подсказываю я. – А именно – посредством триптолизида глютохрономина.

– Изучаете Б? – Ориана смотрит на Минни.

– Ага! – отвечает та счастливо и смиренно. – Ну… пытаюсь. Это вроде как единорогов изучать.

– У нас одна ученая этим занималась, – произносит Фьють, вливаясь в группу. – Изучала Б то есть. Не единорогов. Ее назвали обезьяноебкой и бросили в тюрьму.

Улыбка Минни опадает.

– Надеюсь, никто из вас не воспримет этого неправильно, – говорит Аш ученым, – но, типа, – вы тут, по-вашему, зачем?

Эдвина считает, что он шутит, а потому смеется, но он не шутит, поэтому она замолкает.

– Приехали на симпозиум, – отвечает она.

– Да, но почему, как вы считаете, правительство – наше правительство – то же самое правительство, которое закрыло НИООР, а теперь предлагает «увлечения наукой» как факультатив в старших классах закрытых средних школ, – почему, как вы считаете, они решили пригласить в свои суверенные границы лично сотню ученых на невероятно широко разрекламированный съезд на тему, которая уже вызывает глубокую общественную обеспокоенность? Такое ощущение, что они бензину в огонь подливают, нет?

Минни тяжко сглатывает. Эйбел таращится в свой стакан.

– Мы это сочли позитивным знаком, – говорит Эдвина, явно потрясенная. – Оливковой ветвью. Я очень верю в науку как высочайшую форму дипломатии. Но если вы подходите с этой стороны…

– Считаете, что нас подставили? – спрашивает Эйбел. – Только честно.

Аш воздевает руки, типа: я и так уже слишком много сказал.

– А я думаю, хорошо, что вы здесь, – говорит Ориана. – Я считаю, это хорошо – если люди откроют глаза чуточку пошире. Даже если это больно. – Затем она бросает взгляд на часы, целует Аша в щеку и говорит всем: – Прошу прощения.

Эдвина вцепляется в ворс косматого ковра и отпускает его. Вцепляется, затем отпускает. Она осознает, что здесь она очень далеко от дома. Эти люди вполне приятны, но это не ее люди.

– Эй, – произносит Минни, положив ей руку на плечо. – Все обойдется.

– Конечно обойдется, – туманно подтверждаю я, не спуская одного глаза с Орианы, пока та направляется к балкону. Она на задании, а я желаю знать, в чем оно состоит.

– Вас прет? – спрашивает Аш у ученых.

– А разве сейчас нет? – переспрашивает Эйбел.

Аш улыбается.

– Нет, я в смысле – прет ли вас?

* * *

Зандер в гостевой ванной, плачет одним глазом, думая о Пони. О том, как ему никогда не удавалось быть никаким особенно нежным или надежным старшим братом. Он так и не сделал многого из того, что полагается делать старшим братьям для своих младших, – как-то направлять их или вдохновлять. Или защищать их.

Он колотит кулаком по банковской карточке, размалывая пастельное ассорти таблеток экстази. Пилюли на мраморном туалетном столике выглядят такими невинными и дружелюбными, словно пакетик с леденцами. Но Зандера уже тошнит от попыток почувствовать себя лучше – ему надоело жевать собственные щеки, и путаться языком в словах, и заваливаться на