Как я съел ваши фаерболы 4 - Кирилл Геннадьевич Теслёнок

— Прекратите его кормить! — вдруг рявкнула Маша на Софью. — Он поглощает наши атаки! Каждое ваше пламя делает его толще!

— А ваши правки, думаете, куда деваются⁈ Он ими закусывает!

— Тогда бейте физически!

— Он размером с дом! Чем я его физически, ботинком⁈ У меня их, между прочим, один остался, спасибо кое-кому!

— Ботинок был вычеркнут обоснованно. Он мешал композиции.

— Да вы себе что-нибудь вычеркните! Вон, чувство собственной важности, оно у вас лишнее!

— Девочки, не ссорьтесь, — прогудел я, слизнув попутно очередной сгусток пламени. На вкус как болгарский перец. — Вас обеих покормлю. В смысле, съем. В смысле… так, оба смысла плохие, забудьте.

— Он ещё и флиртует! — возмутилась Софья.

— Это флирт⁈ — ужаснулась Маша.

— У волков да! Мне рассказывали!

Они снова переглянулись. Опять эта ниточка. Опять этот молчаливый женский сговор, страшнее любого заклинания.

И они ударили вместе.

Софья развернула вокруг меня Геометрию Хаоса, полноценную, без экономии, весь пустырь свернулся в ленту Мёбиуса. А Маша поверх этого безумия написала одну-единственную строчку, которая полыхнула золотом на полнеба:

«АБЗАЦ».

И реальность действительно сделала абзац. С красной строки. Вместе со мной.

Меня сложило, перенесло и выронило откуда-то с запредельной высоты. Шкура судорожно жрала всё подряд, Желудок выл от перегрузки, каналы гудели, как высоковольтные провода в грозу.

Я рухнул обратно в старый парк, пропахав воронку метров двадцать диаметром.

Полежал. Прислушался к себе. Внутри булькало, светилось и переваривалось столько маны, что хватило бы запитать Северогорск на квартал вперёд.

Рядом что-то шмякнулось. Потом ещё раз.

Я скосил глаз. Софья лежала слева, раскинув хвосты веером, все восемь с половиной. Дышала, как после марафона. Маша лежала справа, платье… то есть кардиган в подпалинах, коса растрепалась, очки съехали на кончик носа. Блокнот она прижимала к груди, как ребёнка.

Их тоже выкинуло из схлопнувшейся Геометрии. Абзац, он для всех абзац.

Над воронкой занимался рассвет. Розовый такой, безмятежный. Птички запели, наглые, будто ночью тут не решалась судьба мироздания. Или как минимум Северогорска.

Я перетёк обратно в человеческую форму. Лежать звёздочкой в воронке в облике гигантского волка неудобно, лапы затекают.

Мы лежали втроём. Головами к центру, ногами наружу. Если смотреть сверху, наверное, выходил красивый узор. Почти мандала. Мандала абсолютного истощения.

Мы Молчали. Долго и задумчиво.

Потом в тишине отчётливо заурчал живот.

— Софья, — сказал я.

— Это не я.

— Маша?

— Казённые сотрудники не урчат.

Живот заурчал снова. Потом второй. Потом третий, и вот третий, каюсь, был мой. Желудок переварил ночной банкет и нагло требовал продолжения. Дай ему волю, он бы и рассвет съел.

Хоровое урчание повисло над воронкой, как гимн проигравших.

И тут по краю воронки что-то зашуршало.

Четыре жабки, пыхтя и подталкивая друг друга, катили вниз по склону мой термос. Тот самый, укатившийся в первые минуты драки. Людмила руководила процессом с вершины термоса, как капитан на мостике, а Машино перо, зависнув рядом, подпихивало термос сзади золотыми строчками.

Процессия доехала до моей головы и торжественно остановилась. Людмила спрыгнула, посмотрела мне в глаза и сделала лапками жест, который однозначно читался как «мир, труд, чабрец».

— Людмила! — Софья слабо приподнялась на локте. — Ты чей вообще агент⁈

— Перо! — Маша села рывком. — Вернись немедленно! Это… это служебное неповиновение!

Перо изобразило в воздухе что-то подозрительно похожее на пожатие плечами и мягко улеглось хозяйке на колени. Мол, всё, всё, вернулся, но человека покормить надо, посмотри на него, он же дымится.

Жабки уселись рядком и уставились на нас троих с выражением глубокого педагогического укора.

Сил возмущаться дальше не было ни у кого. Если уж даже жабки смотрят такими глазами…

Я отвинтил крышку и разлил остатки чая на троих. Крышка и, за неимением иных ёмкостей, две Машины чернильницы, спешно вычищенная правкой до стерильности.

Пили молча. Над Северогорском вставало солнце.

Город тем временем просыпался и осмысливал ночь в меру своих возможностей.

По местному каналу бежала строка: «Метеоритный дождь над старым парком. Синоптики озадачены: метеориты летали горизонтально, меняли направление и ругались женскими голосами».

Следом показали очевидца, деда в ушанке, с глазами человека, познавшего истину:

— Я видел гигантскую лису! Вот такущую! А потом её кто-то зачеркнул! Красным! Я сорок лет не пил, а тут думаю, может, начать?

КМН выпустил официальное заявление: «Аномальная активность в районе старого парка вызвана резким перепадом атмосферного давления». Город привычно кивнул. Давление в Северогорске виновато во всём: в Разломах, в пожарах, в исчезновении целых родов и в том, что у бабы Клавы скисло молоко.

Отдельным номером выступил пресс-секретарь Соболевых. Пухлый мужчина в галстуке взволнованно вещал, что «за разгромом парка, несомненно, стоят Волковы, потому что… ну а кто ещё?». Аргументация железная. Но случился нюанс: оператор взял план пошире, и в кадр попал завод Соболевых на заднем фоне. Из труб завода валил дым. Густой, зелёный и такой токсичный на вид, что даже через экран хотелось прокашляться.

Комментарии под роликом были прекрасны. Лучший собрал тысячу лайков: «Мужик, у тебя за спиной Чернобыль курит, а ты про парк рассказываешь».

Ярослав, Софья и Ксения

Из воронки мы выбрались часам к семи. Шли по дорожке через парк втроём, помятые, подпалённые и подозрительно мирные. Жабки трусили следом гуськом, как выводок за уткой.

— Надо похавать, — сказал я. — И это не обсуждается.

— Впервые соглашусь, — Софья поправила дождевик. — Но выбираю место я. Как пострадавшая сторона.

— Тут все пострадавшие! — я вздохнул и почесал голую грудь. — Мне свитер вычеркнули!

— Свитер вычеркнут законно, — отрезала Маша. — И место должна выбирать я. Как единственная, кто разбирается в санитарных нормах.

— Ага, ага, — я замахал руками. — Знаю я твои нормы. Приведёшь нас в столовую при Департаменте, где котлеты по ГОСТу и радость запрещена приказом.

— Котлеты по ГОСТу это надёжно.

— Это грустно. Еда должна быть с характером!

— Тогда может «Золотой олень», — предложила Софья. — Там подают сырники и никто никого не сжигает. Обычно.

— Там хозяин мне должен денег, — поморщился я. — Увидит меня, начнёт плакать, аппетит испортит.

— «Империал»?

— Там официанты Соболевские. Плюнут в компот из классовой ненависти.

— Кофейня «Мечта»?

— Закрыта, — вздохнула Маша. — Я вчера проверяла. У них меню было с орфографическими ошибками. «Копучино».

— И что?

— И всё.

— Ты закрыла кофейню за «копучино»⁈

— Я вынесла предписание. Они сами решили не рисковать.

Софья посмотрела на неё с чем-то средним между ужасом и восхищением:

— Знаете, Маша, я в голове ношу 900 лет чужой памяти, но никого такого же страшного, как вы, там близко нет.

— Спасибо, — невозмутимо ответила Маша. И, кажется, не иронизировала.

Мы дошли до перекрёстка. Жабки