Чужое тело - Garickson

— Молодой господин Марк… — его шелестящий голос прозвучал с привычной, безупречной почтенностью.

— Приветствую, Освальд, — ровно отозвался я, указывая подбородком на пустующий дубовый стул напротив. — Присаживайтесь.

Управляющий неторопливо подошёл к столу и опустился на стул.

Положил узкие ладони с потемневшими от чернил ногтями на колени. Ждал.

Он пришёл сюда полностью готовым к тяжёлому бою. Это физически ощущалось в каждой линии его подтянутой фигуры. Не напряжённым или перепуганным, а предельно собранным, словно профессиональный фехтовальщик перед роковым выпадом.

Освальд всю дорогу по тёмным коридорам до Северной башни просчитывал возможные варианты моей реакции:

Прямое обвинение в организации нападения?

Попытка ареста силами дружины Гаррета?

Серая тетрадь, открыто выложенная перед графом Конрадом?

Или новые, ещё более жёсткие финансовые требования по пятисотгульденовой дельте?

Свеча стояла между нами так, что свет бил мне прямо в лицо. Управляющий видел каждую деталь полученных мной увечий.

И молчал, выжидая мой первый ход.

3

Я медленно перелистнул верхний пергаментный лист лежащей передо мной школьной записи. С таким видом, будто действительно искал среди латинских фразеологизмов какую-то крайне важную, не законченную строчку.

Затем поднял глаза и посмотрел ему прямо в зрачки.

— Последние несколько дней… вышли крайне неприятными, Освальд.

Управляющий слегка наклонил седеющую голову. Это было не согласием и не отрицанием. Просто сухим, нейтральным знаком того, что он внимательно слушает.

— Я тут на досуге понял одну важную вещь, — продолжал я спокойным, будничным тоном. — Нервы и здоровье у меня всегда были слабыми. Ещё задолго до того печального падения с яблони. Вы ведь отлично помните те времена, Освальд?

— Вы были весьма болезненным и слабым ребёнком, молодой господин, — ровно выговорил Клемм.

— Совершенно верно, — я лёгким, бережным касанием пальца задел распухшую губу. Почти задумчиво, словно вспоминал детские недомогания. — Старый Мастер Эльмар — весьма хороший и почтенный лекарь. Но он слишком стар. Его травяные отвары и притирки предназначены скорее для врачевания бренного тела, чем для умиротворения разума. А после всего того, что со мной случилось за пределами ворот…

Я сделал небольшую, выверенную паузу, давая ему ощутить подтекст.

— Мне кажется крайне разумным, чтобы в моей каморке постоянно находился кто-то, кто глубоко разбирается в целебных травах, настоях и притирках. Не время от времени, когда Эльмару вздумается подняться в башню, а непрерывно.

Освальд молчал.

Его опытнейший мозг чиновника крутил шестерёнки на предельной скорости, но он пока категорически не понимал, куда именно я клоню.

4

— Я много думал в последнее время о травничестве, Освальд, — продолжил я мягко, опершись подбородком на сцепленные пальцы. — О настоях, редких кореньях, сушёных цветах. О том, как различные растения могут избирательно действовать на память, человеческий сон, работу сердца или ясность рассудка. Увлекательная, крайне интересная наука.

Управляющий сделал один короткий, осторожный кивок:

— Молодому дворянину весьма полезно иметь благородное увлечение.

— Да, — согласился я. — И именно поэтому мне нужен рядом верный, толковый помощник. Молодой человек или девушка. Пожилые замковые бабы… — я чуть улыбнулся самым краем неразбитой губы, — вы же прекрасно понимаете, Освальд, это крайне неудобно и стеснительно для юноши моего возраста.

В скриптории установилась звенящая, плотная тишина.

Где-то далеко внизу, на хозяйственном дворе, с глухим ударом хлопнула тяжёлая дверь амбара.

Освальд слушал меня с предельной, концентрированной внимательностью. Но он всё ещё не видел финала выстраиваемой мной фразы. Он ждал подвоха с поставками лекарств или закупками редких аптекарских снадобий из Кёльна.

— Мне нужен кто-то искренне способный, — произнёс я, подавшись немного вперёд над свечой. — Не просто слуга, способный принести кувшин с отваром, а человек, понимающий суть того, что он делает. И главное — человек абсолютно преданный. Потому что в вопросах здоровья и сна личное доверие куда важнее любых академических знаний.

И только после этого я нанёс свой главный, сокрушительный удар:

— Я думаю… ваша младшая дочь Лина идеально справится с этим важным поручением.

5

Свеча тихо и резко треснула, выбросив синеватый язычок нагара.

Освальд Клемм не шевельнулся. Не отпрянул. Не закричал.

Только его взгляд в одно мгновение намертво застыл, превратившись в две стеклянные, неживые щёлки.

Вот она.

Эта секунда абсолютной, звенящей пустоты.

Она длилась куда дольше, чем тогда за вечерним столом, когда я впервые произнёс слово «налог».

Я ждал абсолютно спокойно, не сводя с него глаз.

Освальд очень медленно, с тихим сухим хрустом суставов сцепил пальцы рук на коленях.

— Лина… — повторил он наконец. Голос управляющего прозвучал суховато, обесточенно, словно из него выбили весь воздух.

— Насколько я помню, её зовут именно так? — переспросил я с невинным любопытством.

— Да.

— Она умница. И отлично разбирается в местных полевых травах. Я слышал об этом от дворовых слуг у колодца.

Освальд смотрел на меня.

И вот теперь он разгадал всю мою комбинацию. Полностью. До самого последнего, беспощадного дна.

Я не стал отводить взгляд. Я смотрел ему прямо в зрачки с холодной, стальной симметрией:

— Пока она будет находиться рядом со мной в качестве личной помощницы… — проговорил я негромко, вывешивая каждое слово на аптекарских весах, — я искренне убеждён, что со мной больше никогда и ничего неприятного не случится. Ни за воротами, ни в стенах донжона.

6

Тишина в Северной башне стала настолько плотной и физически ощутимой, что её, казалось, можно было резать клинком.

Мастер Освальд Клемм не был человеком, которому требовалось дважды разжёвывать очевидные вещи. Он мгновенно оценил безупречность и жестокую гениальность созданного мной капкана.

Это был абсолютный психологический и стратегический пат.

Если он прямо сейчас решит отказаться и не пустит дочь в башню — это прямое, безоговорочное признание своей вины в организации вчерашнего нападения у таверны.

Если он начнёт спорить, торговаться или звать на помощь графа — это признание.

Если он попытается тайком предупредить Лину или спрятать её на посаде — ему придётся объяснять тринадцатилетней девчонке, почему младший сын графа вдруг стал смертельно опасен. А объяснить это, не раскрыв свою семнадцатилетнюю казнокрадческую схему и не разрушив в её глазах образ честного отца, было технически невозможно.

И самое главное:

Пока Лина Клемм каждый день находится рядом со мной в скриптории — любая новая попытка ликвидировать Марка Дерстена становится для Освальда суицидальной.