Чужое тело - Garickson

Любой «несчастный случай» со мной автоматически ставит Лину под прямой удар. Если меня отравят — её первой бросят в подвал к Шонборну как личную травницу. Если на меня нападут на дороге — она станет главным свидетелем или погибнет вместе со мной. А если я умру — тетрадь с компроматом мгновенно ляжет на стол Конрада, и Освальда вешают на воротах в течение суток.

Я сделал его собственную, единственную дочь главной гарантией своего физического выживания.

— Она… ещё слишком молода, — проговорил Освальд наконец.

Это был слабый, пробный ход. Высказанный без малейшей надежды на успех.

— Тем лучше, — ответил я абсолютно спокойно. — Молодые люди куда быстрее и восприимчивее учатся.

Освальд чуть прикрыл веки.

Да. Этот ответ тоже был просчитан мной заранее.

— Её знания в лекарском деле крайне невелики.

— Мои знания тоже весьма скромны, Освальд. Будем постигать эту науку вместе.

Ещё один защитный ход был сбит с доски.

Управляющий смотрел на пламя свечи. Затем поднял глаза и спросил прямо, без дипломатических экивоков:

— Когда?

— Завтра утром. Если вас не затруднит.

Очень короткая, звенящая пауза.

— Хорошо.

Он выговорил это ровно, подчёркнуто буднично. Словно речь шла об отправке обычной девчонки-прислуги на замковую кухню.

Но я отчётливо видел: его длинные пальцы, лежавшие на коленях, застыли слишком неподвижно. Слишком правильно.

— Искренне благодарю вас, Мастер Освальд, — проговорил я.

Клемм скупо наклонил голову.

Затем спросил ещё тише, почти шёпотом:

— Она… знает что-нибудь?

Вот теперь я ответил не сразу. Я нарочно задержал паузу на две длинных секунды, давая ему прочувствовать всю глубину своего бессилия.

— Конечно же нет, — проговорил я с искренней, мягкой улыбкой. — Зачем чистой, юной девушке знать о сложных, грязных делах своего родителя?

7

Освальд опустил взгляд в каменный пол.

Потому что в моих словах он услышал самое главное и самое страшное.

Не эмоции. Не детскую ярость.

Абсолютную, ювелирную точность.

Лина Клемм была выбрана мной на эту роль именно потому, что она ничего не знала о теневых ведомостях, о казнокрадстве, о ночном сговоре на складе шерсти.

Она была чистой. Невиновной.

И именно поэтому являлась идеальным «живым ключом».

Марк Дерстен не станет обижать или обращаться с ней дурно. Это разрушило бы весь психологический баланс. Но пока девчонка сидит в его скриптории и толчёт сушёные травы в ступке — ни один наёмник в этом графстве не получит от Освальда ни медяка за новое покушение.

Предупредить её нельзя. Ибо любая попытка предупреждения станет саморазоблачением.

Освальд Клемм сидел неподвижно ещё несколько секунд.

Затем медленно, тяжеловесно поднялся со стула.

— Значит… завтра утром, — повторил он.

— Да. Завтра в восемь утра.

Управляющий аккуратно поправил суконный рукав своего дублета. Обычный, сугубо бытовой жест. Но мой аналитический разум зафиксировал: Освальд элементарно тянет время. Совсем немного. На пару секунд.

Потому что ему физически тяжело открывать дверь и выходить из этой комнаты с новым, жутковатым знанием.

Наконец он повернулся к выходу.

У самой дубовой двери замер. Один раз.

— Молодой господин Марк…

— Да, Освальд?

Управляющий смотрел не на меня. Он смотрел на гаснущий фитиль свечи.

— Берегите её.

Вот и всё.

Первая настоящая просьба за всё время нашего общения.

Не деловая. Не расчётливая.

Чистая, обнажённая человеческая просьба отца.

Я ощутил этот момент почти физически. И ответил ровно, с абсолютной стальной симметрией:

— Берегите меня, Освальд — и ваша дочь будет находиться в абсолютной, совершенной безопасности.

Освальд Клемм закрыл глаза на одно мгновение.

Весомо наклонил голову.

И вышел вон.

8

Дверь закрылась мягко, с тихим щелчком деревянного засова.

Я остался в скриптории совершенно один.

Сальная свеча тихо потрескивала, роняя последние капли жидкого воска на глиняное блюдце. Внизу, глубоко под фундаментами Северной башни, кто-то прошёл по внутреннему двору — тяжёлые шаги окованных сапог отдавались в древнем камне глухими, редкими ударами молота.

Я сидел неподвижно ещё очень долго.

Затем медленно выдвинул скрытый ящик дубового стола.

Серая пергаментная тетрадь продолжала спокойно лежать на своём месте. Аккуратная. Настоящая. С идеальными колонками финансовых цифр.

Я думал, что сделать этот ход будет куда тяжелее.

Эта мысль пришла в моё сознание неожиданно спокойно и прозрачно.

Не страшнее. Не стыднее. А именно тяжелее морально.

Я смотрел на серую обложку и отчётливо понимал: дело было вовсе не в пятистах золотых гульденах. Не в теневой реке замковых доходов. И не в борьбе за влияние над графом Конрадом.

Лина Клемм тринадцать лет прожила абсолютно обычной, мирной жизнью — насколько вообще могла быть обычной жизнь дочери главного чиновника в суровом средневековом замке. Она собирала цветки медуницы на косогоре, варила кашу и расспрашивала отца про латынь.

А теперь… теперь она в одно мгновение стала центральным элементом жёсткой чужой конструкции.

Живым щитом.

Гарантией безопасности для попавшего в беду перерожденца.

Я — тридцатипятилетний университетский преподаватель из XXI века — никогда в своей прошлой жизни не смог бы использовать тринадцатилетнего ребёнка в качестве заложника в смертельной политической игре.

Я произнёс это внутри своего сознания с абсолютной уверенностью.

А затем… аккуратно поправил сам себя.

Или я просто раньше думал, что не смог бы?

Я закрыл ящик стола. Задвижка встала на место без единого звука.

Где-то там, между двумя моими жизнями, действительно пролегала глубокая, невидимая глазу граница.

И я пока сам до конца не понимал, по какую именно сторону этой границы прямо сейчас стоит человек по имени Марк Дерстен.

Глава 17

# Глава 17. Первые чертежи

1

Весна в Штадт-Дерстене вступала в свои права грязно и стремительно.

По ночам лужи на замковом дворе ещё подёргивались тонкими, хрупкими пластинками льда, но днём солнце выжигало наледь, превращая дороги в сплошное маслянистое месиво из глины, навоза и талой воды. Замок гудел, скрипел возами, пах мокрой шерстью и раскалённым железом кузниц.

В Северной башне установился свой, особый ритм.

Каждое утро ровно в восемь часов тяжёлая дубовая дверь скрипела, и на пороге появлялась Лина.

Она приходила без опозданий, с аккуратно завязанной косой, в простом сером шерстяном платье и с