Я - Красный сын - Николай Миронов

Елена Васильевна ещё раз посмотрела на боковую проекцию и добавила:

— Скажем так, для науки интересен, для фтизиатра — не очень. Свою задачу я закрыла.

— То есть? — спросил Волков.

— То есть — годен. А вы чего ожидали? По-моему, в этом случае даже рентген не нужен.

Она подошла к столу, быстро сделала запись в карте и поставила размашистую подпись.

Щёлкнула печать.

— Одевайся, Петров, — сказала она мягко. — И следи за осанкой. Тебе к лицу.

— Так точно.

Но от моего ответа она почему-то нахмурилась, а затем отвернулась и сказала:

— Свободны.

Я оделся, забрал карту и вышел в коридор. Волков молча шёл рядом. Уже без той внутренней спешки, что была после аварии. Задача закрылась. Нерв ушёл. На смену ему вернулась обычная ведомственная собранность.

Финальную подпись поставили на втором этаже, в тесном кабинете главврача.

Седой полковник медицинской службы даже не взглянул на меня толком. Пролистал карточку, увидел цепочку печатей, задержался на рентгене, пробурчал что-то себе под нос и жирно, с нажимом расписался на последнем листе.

— Годен, — сказал он. — Передайте в первый отдел.

Вот и всё.

Обычное человеческое слово, сказанное между делом, окончательно закрепило моё право оставаться человеком ещё какое-то время.

Странное чувство.

Мы с Волковым спустились вниз и через пять минут уже ехали в машине. Киев за окном тянулся холодной лентой. Зима уже почти наступила.

— Куда теперь? — спросил я.

— В Академию, — ответил Волков, не отрывая взгляда от дороги.

Я кивнул и откинулся на спинку сиденья.

Слух, освобождённый от необходимости ловить каждый писк аппарата, снова начал цепляться за город. Скрип трамвайных рельсов, далёкий свист паровоза с вокзала, радио за открытым окном какой-то коммуналки, лай собак во дворе. Киев казался тяжёлым, чуть сырым и уставшим. Но по-настоящему живым.

Вскоре машина свернула на знакомую улицу. Не уверен, сколько ещё мне предстояло здесь работать, но уверен, после того как мои записи дойдут до нужных людей, всё изменится. И к тому времени я уже точно буду иметь полную форму допуска. Вопрос в том, как скоро это случится, и не возникнут ли у меня осложнения в процессе?

Глава 17. Комиссия

Сегодня институт встретил меня не привычной суетой и шумом приборов, а той особой, вязкой тишиной, которая появляется только в двух случаях: либо кто-то умер, либо сверху спустили бумагу, от которой всем резко стало не до разговоров.

В коридорах говорили вполголоса. Лаборанты уже не суетились, а передвигались быстрым, деловым шагом, как люди, внезапно вспомнившие, что у них есть начальство. Даже сторож у парадного входа перестал делать вид, будто дремлет, и проверил мой пропуск дважды, будто за ночь я мог сменить лицо.

«Вот и началось».

Я уже знал, кто виновник.

Поднялся на второй этаж, машинально отфильтровывая окружающий шум. Где-то в соседнем крыле трещал телефон, в бухгалтерии шелестели ведомости, за закрытой дверью первого отдела низкий мужской голос диктовал фамилии. Мою я услышал сразу.

— Петров Иван... Да, по линии школы тоже... Нет, не только сельсовет. И библиотеку проверьте.

Я продолжил спокойно идти.

Честно говоря, я и не ждал иного. Если система в меня вцепилась, она не станет довольствоваться рентгеном и парой анкет. Она начнёт копать всё: школу, соседей, учителей, привычки, библиотечный формуляр, кто с кем дружил, кто с кем подрался, почему не в комсомоле, почему слишком тихий, почему слишком умный, почему вообще живой. Шевцов проверял и прежде, но будто его начальство это волновало? К тому же, он действовал не столь тщательно.

Но влезать сейчас в эту линию было бы глупо. Пусть копают. Если твоя легенда разваливается от первого запроса в сельсовет, значит, ты уже мертв и просто ещё не получил уведомление.

У дверей лаборатории ждал Волков. Обычно он ограничивался тем, что довозил меня до института и исчезал где-то внизу, но сегодня получил отдельное указание не выпускать меня из виду даже здесь.

— Доброе утро, — поздоровался я.

Волков поднял глаза и ответил на рукопожатие.

— Для кого как...

— Судя по лицу, вам снова не повезло из-за меня?

— А ты, я вижу, слишком уже бодрый сегодня?

— У меня молодой организм.

— Хм... Это временно, — сухо ответил он и кивнул на дверь. — Иди. Тебя уже ждут.

В лаборатории всё осталось на своих местах. Те же столы, те же приборы. Но ощущение было другим. Как будто ночью кто-то незаметно переставил стены.

Соколов, возившийся у стеллажа с деталями, увидел меня и сразу отвёл взгляд. Химик Кравчук слишком уж усердно начал рыться в ящике с колбами. Только Катерина вела себя как обычно. Сидела за «Эрикой», печатала ровно, сухо, без лишних движений. Тёмный жакет, аккуратно собранные волосы, очки, спокойное лицо человека, который давно научился не отражать глазами ничего из того, что думает.

Я прошёл к своему столу, снял пальто и уже хотел было сесть, когда она, не оборачиваясь, произнесла:

— Товарищ Петров, академик просил вас сразу к нему.

Голос был ровный, почти без интонации. Но слово «сразу» она выделила едва заметно.

— Благодарю, Екатерина Сергеевна.

Она едва кивнула и перевела каретку.

Щёлк.

Обычный звук машинки. Вот только сердечный ритм у неё был чуть быстрее нормы. Конечно, не от страха или волнения. Скорее от напряжения человека, который знает больше положенного и понимает, что день будет неприятный.

Для меня же всё было иначе. Пусть я и волновался, но скорее с приятным ощущением внутри.

Я постучал в кабинет Лашкарёва и вошёл.

Академик стоял у окна спиной ко мне. Руки сцеплены за спиной, плечи подняты, на столе — раскрытая папка, три телеграммы, моя личная карточка и знакомый серый бланк с красной диагональной полосой. За стеклом медленно тянулся киевский день. На улице неспеша парили снежинки.

— Садитесь, Иван, — сказал он, не оборачиваясь.

Я сел.

Лашкарёв ещё несколько секунд смотрел в окно, потом резко повернулся. Вид у него был усталый, злой и слегка растерянный — редкое сочетание для человека его ума и положения.

— Москва прислала комиссию, — сказал он без предисловий. — Не министерскую отписку, а настоящую комиссию. По тону телеграмм и составу комиссии ясно, что им нужна демонстрация. Сегодня к обеду будут здесь.