Я - Красный сын - Николай Миронов

Чернов прищурился.

— А если у тебя поплывёт порог при нагреве?

— Поплывёт, — кивнул я. — Вопрос в том, насколько и что мы успеем потерять до срыва режима. Если не пытаться выжать из схемы невозможное, а закладывать её как промежуточный узел, то выигрыш всё равно останется.

— Промежуточный? — переспросил Лебедев.

— Разумеется, — сказал я. — Или вы думали, я сейчас за утро решу все проблемы советской радиолокации?

Чернов хмыкнул. Лебедев, наоборот, посмотрел внимательнее.

Хорошо. Значит, услышали главное. Я не продавал им сказку. Я продавал им ступеньку. А ступеньки в таких делах ценятся выше чудес.

Князев всё это время молчал. Он не лез к осциллографу, не задавал узкоспециальных вопросов и, похоже, вообще не интересовался формой сигнала как таковой. Его интересовали лица. Паузы. Интонации. То, как я держу взгляд. Как отвечает Лашкарёв. Как вела себя Катерина, когда я заговорил про секреты. Как Волков встал чуть левее двери, оставив себе лучший обзор.

— Допустим, — наконец произнёс полковник. — Допустим, вы не врёте. Допустим, это собрано сегодня и действительно вами. Допустим даже, что в ваших бумагах не просто опасная фантазия. Что дальше?

— Дальше вы решаете, нужен я вам или нет, — ответил я.

— А вы? Вы уже решили, что нужны нам?

— Я знаю, что полезен. Это не одно и то же.

Лебедев переглянулся с Черновым. Инженер едва заметно усмехнулся, словно эта фраза пришлась ему по вкусу.

Князев шагнул ближе. Теперь между нами было не больше метра.

— Вы слишком уверены в себе для мальчика из села, Петров. И ведёте себя слишком вызывающе.

— Не уверен, что дело в уверенности, товарищ полковник. Просто в таких вещах либо знаешь, что делаешь, либо зря тратишь чужое время. А времени у наших радаров и без того немного.

Вот тут Лашкарёв уже не просто дёрнул щекой, а ощутимо напрягся. Соколов, кажется, и вовсе перестал дышать. Даже Мельник прекратил ворчать.

А мне, наоборот, стало проще.

Такие люди, как Князев, хуже всего реагируют не на дерзость. К дерзости они привычны. Хуже всего они реагируют на юркость, лебезение и попытку понравиться. Поэтому я и не собирался юлить. Пусть сразу видит, с кем имеет дело. Так я смогу не только заявить о себе, но и в будущем принудить к уважению.

Князев несколько секунд смотрел мне в глаза, потом неожиданно отвернулся к стенду.

— Ещё раз, — коротко бросил он.

Я молча включил питание.

Осциллограф снова зажёгся мягким зеленоватым светом. На первом канале шёл грязный сигнал, на втором — уже отфильтрованный. Чернов сам добавил нагрузку, потом ещё, потом начал быстро менять режимы генератора, явно пытаясь поймать слабое место.

Он работал зло и азартно, как человек, который наконец получил право сомневаться не в воздухе, а по существу.

— Здесь просядет, — сказал он вдруг.

— Да, — ответил я.

Он быстро поднял голову.

— И ты это признаёшь?

— Конечно. Я же не шарлатан.

— И что тогда делать?

— Менять режим отсечки, упростить один каскад, убрать лишнюю ламповую обвязку и перестать пытаться лечить всё одной мощностью. У вас половина аппаратуры жиреет не от необходимости, а от страха. Все перестраховываются. А потом удивляются, что оно тяжёлое, горячее и капризное.

Лебедев медленно провёл ладонью по краю стола.

— Смело, — заметил он. — Особенно для человека, который ещё вчера, как я понимаю, жил в селе.

— А сегодня уже не живу, — спокойно ответил я.

Чернов снова посмотрел на осциллограф, потом на схему, потом на монтаж.

— Кто это паял?

— Я.

— Сам?

— Если бы за меня это делал кто-то другой, он бы сейчас уже работал не здесь, а в Москве.

Мельник в углу издал звук, подозрительно похожий на сдавленный смешок.

Князев обернулся на него, но ничего не сказал. Затем снова посмотрел на меня.

— Хорошо. Лабораторный фокус вы показали. Теперь ответьте на простой вопрос: почему мы должны считать, что это не удачная случайность?

— Потому что я могу объяснить, что именно сделал и зачем, — ответил я. — И потому что, если вы дадите мне не этот стол, а настоящую задачу, результат будет тем же. Не идеальным. Но осмысленным.

— Какая уверенность.

— Я бы сказал — экономия времени.

Полковник кивнул, будто поставил себе ещё одну галочку.

Чернов, между тем, уже не скрывал интереса.

— Ты работал с радиолокацией?

— Нет.

— Тогда откуда вообще этот ход мысли?

Вот здесь пришлось быть аккуратнее. Не юлить, но и не превращаться в бога с доски объявлений.

— Оттуда же, откуда берётся любой хороший ход мысли, — сказал я. — Когда долго смотришь на ошибку, в какой-то момент начинаешь видеть не только её, но и всё, что вокруг неё налипло.

Чернов фыркнул.

— Ещё и философ?

— Нет. Просто мне надоело, что у нас везде пытаются побеждать количеством железа там, где можно сперва подумать.

— У нас? — тихо переспросил Князев.

— А вы разве не за этим приехали? Проверить, полезен ли я именно нам?

Лебедев впервые улыбнулся по-настоящему. Коротко, без теплоты, но уже не как чиновник, а как человек, которому нравится, когда вещь называет себя по имени.

— С характером, — заметил он.

Я молча улыбнулся, глядя на него с уверенностью идейного юноши.

На этот раз Катерина перестала печатать уже заметно. Щёлканье «Эрики» оборвалось, и в лаборатории повисла короткая, очень чистая тишина. Даже было слышно, как в соседней комнате капает вода из плохо закрытого крана.

Сейчас решалось не только, поверят ли они в узел на столе. Сейчас они решали, кто перед ними: управляемый самородок, опасный выскочка или ресурс, который пока не умеет лгать достаточно вежливо.

Князев повернулся к Лашкарёву.

— Академик, помещение для отдельного разговора?

— Прошу, — сразу ответил тот и указал на кабинет.

Полковник сделал Лебедеву и Чернову едва заметный знак. Те двинулись следом. У самой двери Князев обернулся.

— Петров, никуда не уходите.

— Так точно.

Он ничего не ответил и скрылся в кабинете.

Дверь закрылась.

Я медленно выдохнул.

— Ты сумасшедший, — шёпотом сказал Соколов.

— Зато не скучный, — ответил я, глядя на дверь кабинета. Я и без того слишком подозрительный, так что терять?

Мельник сплюнул в сторону мусорного ведра и пробурчал:

—