Я - Красный сын - Николай Миронов

— Не постараетесь. Сделаете. Потому что, если вы сейчас сорвётесь в самодеятельность, то у меня не будет даже шанса вас прикрыть. А я, как ни странно, предпочёл бы, чтобы до Москвы вы доехали в исходной комплектации.

Он протянул руку к звонку, потом будто передумал и добавил:

— И ещё. Там, куда вас повезут, думать будут не только о пользе. Там будут примерять, насколько вы управляемы. Не забывайте об этом.

— Управляемость — вопрос конструкции, — ответил я.

— Вот именно поэтому я и не сплю спокойно, — сухо сказал он. — Идите.

Когда я вышел в лабораторию, там уже почти всё пришло в движение. Соколов с Кравчуком делали вид, что заняты обычной работой, но у обоих на лицах было написано одно и то же: человека либо сейчас повышают, либо ведут туда, откуда не возвращаются, и понять разницу по выражению лица начальства было невозможно. Мельник с видом оскорблённого ветерана складывал инструменты, явно надеясь, что когда-нибудь сможет пересказать этот день в таком виде, будто всё держалось исключительно на нём.

Катерина сидела за машинкой и печатала уже спокойно, без прежней резкости. Увидев меня, не подняла головы, только сказала:

— Вам велено расписаться в журнале выезда.

— Уже?

— Бумаги любят опережать события, — ответила она.

Я подошёл к её столу. Передо мной лежал толстый журнал в матерчатом переплёте. Дата, время, фамилия, подпись. Всё как положено. Я взял ручку.

— Вы уже знаете, куда меня везут? — спросил я вполголоса.

— Если бы и знала, не сказала бы, — так же тихо ответила она.

— Это личное?

— Вы и сами знаете.

Мне стало неловко из-за блокнота, но я промолчал.

Подпись вышла ровной.

Я вернул ручку, но уходить не стал. Катерина наконец подняла на меня глаза.

— Что ещё? — спросила она.

— Хотел посмотреть, как выглядит человек, который заранее оформляет мой выезд быстрее, чем комиссия успевает застегнуть пальто.

— Привычка работать быстро помогает выжить.

— А привычка работать слишком аккуратно?

— Помогает ещё больше.

Она закрыла журнал, убрала его в ящик и только тогда позволила себе едва заметную, почти невидимую улыбку.

— Завтра постарайтесь не сделать то, что вы обычно делаете, даже в своей голове.

— И что же я обычно делаю?

— Вы ведь учёный. Подумайте.

— Я уже подумал.

— Вот это и настораживает.

Я спорить не стал.

У выхода меня уже ждал Волков. Он стоял у двери так, как будто стоял возле сейфа или камеры хранения.

— Закончил? — спросил он.

— Кажется, да.

— Тогда поехали.

Мы вышли на улицу. Киев к вечеру подморозило. Снег уже не кружился, а сыпал сухо и мелко, как пепел. Машина стояла у бордюра, покрытая тонкой белой пылью. Волков молча открыл мне дверь, дождался, пока я сяду, и только потом обошёл капот.

Всю дорогу он молчал. Я тоже не рвался к беседе. Иногда тишина полезнее вопросов — в ней люди выдают себя мелочами. Как держат руль. Как смотрят на дорогу. Как часто трогают воротник. Волков был собран сильнее обычного. Ему тоже прилетело сверху. Не по шее, конечно. По нервам, которые у него и так не к чёрту.

Только на полпути он вдруг сказал:

— Завтра без фокусов.

— Смотря что считать фокусом?

— Всё, после чего мне придётся писать объяснительную.

Я усмехнулся и отвернулся к окну.

Город уже жил вечерней жизнью. Трамваи тяжело ползли по рельсам, в окнах коммуналок зажигался свет, у булочной стояла короткая очередь, возле газетного киоска спорили двое мужчин в потертых пальто. Обычный Киев. Мокрый, зимний, чуть усталый. И совершенно не подозревающий, что где-то между его институтами, кабинетами и ведомственными машинами сейчас тихо решается, куда именно государство пристроит одного слишком полезного сельского мальчика.

Ведомственный дом встретил нас привычной капустой, дежурной лампочкой и новыми мерами предосторожности. На этаже уже сидел незнакомый постовой. Молодой, скуластый, с лицом человека, который ещё не научился скрывать, что ему самому неловко от своей службы. Увидев Волкова, он поднялся слишком резко.

— Всё в порядке, — бросил тот. — До утра из комнаты не выпускать. Если понадобится уборная — сопровождать.

«Прямо тюремный комфорт», — мысленно заметил я.

Волков провёл меня до самой двери.

— Подъём в пять тридцать. В шесть выезд. Не проспи. Иначе мне придётся помочь тебе проснуться.

— Верю.

Он кивнул и остался в коридоре. Я вошёл к себе, закрыл дверь и только тогда позволил плечам чуть расслабиться. Затем я начал собираться.

Собираться было недолго. Блокнот. Карандаш. Пару чистых рубашек. Тёплое бельё. Носки. Всё.

Ночь прошла почти без сна.

Не потому, что я боялся. И не потому, что волновался сильнее обычного. Просто в голове слишком многое уже двигалось. Закрытый объект. Военная задача. Новые люди. Новый уровень контроля. И — что важнее всего — первый настоящий шаг от института к центру.

Ещё стоило написать домой. Пока этот год не кончился и пока у меня ещё оставалось право делать вид, будто я всё ещё живу обычной жизнью.

_________

Уже вышли 19-20-21 главы. (подробнее в примечаниях автора или в закреплённом комментарии)

Глава 19. Закрытый объект

Когда в дверь коротко постучали, я уже сидел одетый.

Письмо домой лежало на столе — аккуратно сложенный лист в сером конверте, без лишних слов и без лишней правды. Я написал его ночью, чувствуя себя так, будто пробирался по тонкому льду. Сообщил, что учёба идёт хорошо, что в институте много работы, что вернуться к Новому году, скорее всего, не выйдет. Ни слова о комиссии, МГБ и закрытом объекте. Ни слова о том, что из сельского мальчика меня постепенно превращали в государственное имущество.

— Пять тридцать, — донёсся из-за двери голос Волкова.

— Я уже готов.

— Это мы сейчас проверим. Открывай, давай.

Я открыл. Волков окинул меня взглядом так, будто ожидал увидеть попытку побега, завернутую в пальто. Затем молча вошёл, посмотрел на койку, на подоконник, на стул у стены и только после этого кивнул на чемодан.

— Открывай.

Я поставил его на кровать и откинул крышку. Бельё, рубашки, несколько блокнотов, карандаши, носки, бритвенный прибор, мыло в бумаге. Ничего необычного. Волков перебрал вещи быстро, без хамства, но с привычной тщательностью человека, которому не раз приходилось находить ножи в хлебе и записки